Поэт и герой. Книги знаменитого русского поэта Николая Гумилева не переизда­вались у нас на родине с начала двадцатых и до конца восьмидесятых годов Они были библиографической редкостью. Сегодня гумилевские стихи как бы возвращаются из небытия на свое место в нашей культу­ре, становятся по праву общенациональным достоянием.

Поэзия Гумилева не устарела, однотомники поэта мгновенно исче­зают с полок книжных магазинов. В связи с этой вновь обретенной по­пулярностью пробудился интерес к личности поэта, к его трагической судьбе. Прочитав о последних годах жизни поэта, я понял, что личность его так же завораживает, как и его поэзия.

Известно, что Николай Гумилев был чрезвычайно честолюбив. Он был убежден, что право считаться поэтом принадлежит тому, кто не только в стихах, но и в жизни всегда стремится быть первым, идущим впереди остальных.

Сначала Гумилев «приказал» себе стать охотником на львов, затем уланом, добровольно пошедшим воевать и заработавшим два Георгия. Энергия самосозидания, сила воли и целеустремленность в нем были необыкновенные. Николай Степанович как бы подтягивал себя даже во внешности до тех высоких рыцарски-благородных образов, которые живут в его стихах. Таков старый конквистадор, заблудившийся в горах. Он поет песни о своей родине, вспоминает сраженья и любовниц, зная, что ему неизбежно придется погибнуть.

Как всегда, был дерзок и спокоен

И не знал ни ужаса, ни злости,

Смерть пришла, и предложил ей воин

Поиграть в изломанные кости.

В первую мировую войну Гумилев был конным разведчиком, чест­но и храбро воевал, за что и был награжден. Вел дневник «Записки ка­валериста» и писал стихи.

Мучителен был рубеж, расколовший русскую интеллигенцию на два потока. В одном — люди, имевшие мужество уйти, уехать, пережить муки ада на чужбине и сохранить чувство родины. В другом — имевшие му­жество остаться на родине и найти в себе силы жить и работать здесь. Таков был выбор Ахматовой. Таким, судя по биографии Гумилева, был и его выбор.

С конца декабря 1916 года Гумилев по предписанию командования находится в Петрограде в длительной командировке. С января до кон­ца марта 1917 года он был в Окуловке, под Питером, где вместе со сво­им командиром заготовлял сено для полковых коней. Февральская ре­волюция прошла мимо, Гумилев ее «не заметил».

Все это время он хлопотал о переводе на союзный, южный фронт — на Солоникский. И вот он получает место специального корреспондента в газете «Русская воля», выходящей в Париже. Таким образом он наде­ется попасть в Грецию. 20 мая 1917 года Гумилев прибыл в Стокгольм, затем в Христианию и Берген, откуда пароходом — в Лондон. Здесь он занимается английским языком, планирует издание большой антологии русской поэзии. По прибытии в Париж поэт обнаруживает, что в газете он не очень нужен, его оставляют в распоряжении комиссара Времен­ного правительства. Таковы перипетии жизни Гумилева в 1917 году.

В Париже Гумилев страстно влюбился в юную красавицу Елену Карловну Дюбуше. Гумилев называл ее Голубой звездой. Елена оказа­лась вполне «земной» Поэту она предпочла американского богача и уеха­ла с ним в Америку. Но остался сборник стихов «К синей звезде».

Вот девушка с газельими глазами

Выходит замуж за американца.

Зачем Колумб Америку открыл?

Но «поблагодарить Колумба» все же стоит: мы имеем возможность читать прекрасную лирику, учиться красоте высокой любви, благород­ных разлук и расставаний

Еще не раз вы вспомните меня

И весь мой мир, волнующий и странный,

Нелепый мир из песен и огня,

Но меж других единый необманный.

После Октябрьской революции союзники отказались от наступле­ния в Эгейском море, и Салоникский фронт был ликвидирован. Гуми­лев, не разобравшись в происходящих событиях, ищет возможности попасть на фронт в Персию или Месопотамию. Неуверенность в том, что он продолжит участвовать в военных действиях, привела его к решению возвратиться в Россию. Это было нелегко осуществить, имея паспорт Временного правительства. Но Гумилев вернулся!

О, Русь, волшебница суровая,

Повсюду ты свое возьмешь.

Бежать? Но разве любишь новое

Иль без тебя да проживешь?

На родине он столкнулся с голодом, безработицей, властью людей, чуждых ему во всем. Но он, кажется, не желает замечать происходяще­го. В июне 1918 года в Петербурге открывается студия «Всемирной ли­тературы». Николай Степанович ведет здесь отдел поэтического искус­ства. Он принимается за работу с большим энтузиазмом. В течении всего лета он читает лекции и ведет семинары, самые посещаемые на курсе. «Все, все мы, несмотря на декадентство, символизм, акмеизм и прочее, прежде всего русские поэты», — говорил он своим ученикам.

Там, где все сверканье, все движенье,

Пенье все, — мы там с тобой живем;

Здесь же только наше отраженье

Полонил гниющий водоем.

Зима принесла с собой новые хлопоты. Холод, мороз, а в городе не раздобыть дров, чтобы растопить печь. Притчей во языцех стала само­едская шуба Гумилева — гладким мехом наружу с белым узором пони­зу. В этой шубе, шапке с наушниками, в больших тупоносых сапогах, важный и приветливый Гумилев, обычно окруженный учениками, шел на очередную лекцию в «Институт живого слова», Дом искусств, Про­леткульт, Балтфлот и тому подобные учреждения. Лекции он читал, не снимая шубы, так холодно было в нетопленых аудиториях. Пар валит изо рта, руки синеют, а Гумилев читает о новой поэзии, о французских сим­волистах, учит переводить и даже писать стихи. Его программное стихот­ворение «Слово» говорит о высокой миссии языка, поэзии.

В оный день, когда над миром новым

Бог склонял лицо свое, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

И орел не взмахивал крылами,

Звезды жались в ужасе к луне,

Если, точно розовое пламя,

Слово проплывало в вышине.

Для Гумилева стихи, поэзия были формой религиозного служения. Он любил слово, поэзию всем существом и верил, что нужно помочь каждому человеку стихами. «Я вожусь с малодаровитой молодежью, — говорил Николай Степанович, — не потому, что хочу сделать их поэта­ми. Это, конечно, немыслимо — поэтами рождаются. Я хочу помочь им по-человечески. Разве стихи не облегчают, как будто сбросил с себя что- то. Надо чтобы все могли лечить себя писанием стихов…»

Образ Гумилева тех лет запечатлен в воспоминаниях Ирины Одоев- цевой, «лучшей ученицы» Николая Степановича, как он сам ее называл. «На берегах Невы» — книга, в которой талантливо и образно описана атмосфера тогдашнего Петербурга. Одоевцева воссоздает личные бесе­ды с Гумилевым, встречи поэтов на торжественных собраниях и дома, за чашкой «морковного» чая (другого тогда не было).

Голод, холод, нищета и насущный вопрос «как выжить? » Гумилев ре­шил для себя однозначно: работать. Он считал, что искусству нет дела до того, какой флаг развевается над Петропавловской крепостью. Поэт считал уныние самым тяжким грехом и не позволял ни себе, ни другим опускать­ся и унижаться до отчаяния. Он свято верил, что литература есть целый мир, управляемый законами, равноценными законам жизни, и он чувствовал себя не только гражданином этого мира, но и его законодателем.

Я — угрюмый и упрямый зодчий Храма, восстающего во мгле,

Я возревновал о славе Отчей Как на небесах, и на земле.

(«Память»)

Гумилев занимается переводами, среди них «Поэма о старом моря­ке» Кольриджа, ассиро-вавилонский эпос «Гильгамеш». Он пишет тра­гедию «Отравленная туника». Мысли о любви и ревности, о страсти и предательстве, о беспощадности воспоминаний и о расплате человека за свое прошлое — вот что было главным для Гумилева в этой трагедии.

Старинное предание привлекло Гумилева своей жизненностью. Ничто не меняется в мире: так прочны узы, связывающие людей, так безысходны их страдания и как всегда безрадостна и отчаянна их борь­ба за любовь. Ад, оказывается, совсем не тогда наступает, когда от чело­века отказывается Бог. Ад наступает тогда, когда человек сам от себя отказывается, когда он не знает, что ему делать с самим собой. Путь к совершенству — любовь!

А знаю я — о, как я это знаю! —

Что есть такие страны на земле,

Где человек не ходит, а танцует,

Не знает боли милая любовь.

Именно в это время в творческой мастерской поэта рождаются сти­хи, которые составят сборник «Огненный столп». Это настоящее сокро­вище русской поэзии, каждое произведение здесь — жемчужина. Твор­честву Гумилев отводит роль священнодействия. Разрыва между желан­ным и свершенным для художника не существует. Чтение «Огненного столпа» пробуждает чувство восхождения на разные высоты.

Триптих «Душа и тело» — это философский разговор о побуждени­ях человека, о страстях души и желаньях тела «Простое тело, но с горя­чей кровью» восклицает:

Люблю в соленой плескаться волне,

Прислушиваться к крикам ястребиным,

Люблю на необъезженном коне

Нестись по лугу, пахнущему тмином.

И тут — непредвиденное. Все устремления человека, телесные и духовные, оказываются отраженьем высшего, божественного сознания. Душа и Тело лишь малая часть Человека, который ответствует им:

Я тот, кто спит, и кроет глубина

Его невыразимое прозванье:

А вы, вы только слабый отсвет сна,

Бегущего на дне его сознанья!

Образы Гумилева уводят наши мысли к дальним горизонтам. Это и «билет в Индию Духа», и «сад ослепи тельных планет», и «персидская боль­ная бирюза», и «скальпель природы и искусства». Тайн поэтического кол­довства в «Огненном столпе» не счесть. Все они возникают на пути, трудном в своей главной цели — проникнуть в несовершенство нынешней че­ловеческой природы, предсказать возможность ее перерождения.

Мироощущение Гумилева было далеко от оптимизма. Переломы ре­волюционного времени, личное одиночество сказывались на внутреннем состоянии, что запечатлено в образе «заблудившегося трамвая». В сти­хотворении с одноименным названием звучит предчувствие скорой ги­бели. Это предчувствие вызывает целый ряд самых сокровенных воспо­минаний жизни. Ясно, что странный трамвай уносит поэта в иной мир, далекий и туманный.

Мчался он бурей темной, крылатой,

Он заблудился в бездне вре­мен…

Остановите, вагоновожатый,

Остановите сейчас вагон.

5 сентября 1918 года Советом Народных Комиссаров было принято постановление, разрешающее расстреливать «все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам». С этого поста­новления в стране фактически начался красный террор.

«Я вежлив с жизнью современною», — пишет Гумилев. И действи­тельно, он был подчеркнуто вежлив, вежлив той ледяной вежливостью, которая ничуть не теплее равнодушия. 11 февраля 1921 года в Доме ли­тераторов состоялся вечер памяти Пушкина, и ничто не помешало Гу­милеву появиться на нем во фраке. Прямой и надменный, он проходит по залам. Вокруг замерзшие люди в валенках, свитерах, потертых полу­шубках. Гумилев тоже дрогнет от холода, но виду не подает, он величе­ственно и любезно раскланивается направо и налево, беседует со знако­мыми в светском тоне. Весь вид его говорит: «Ничего не произошло. Революция? Не слыхал».

И так во всем… Он истово, демонстративно, обнажив стриженую голову, крестился На все церкви. Как, и монархии больше нет? Гумилев не в курсе — он читает матросам «Галлу», особенно напирая на «порт­рет моего государя»…

Был заговор или его не было — не имеет значения. Ясно было, что с этой холодной, надменной вежливостью у Гумилева одна дорога. Сей­час уже доказано, что «дело Гумилева» сфабриковано ЧК. Известно, что перед расстрелом он улыбался, докуривая папироску… Дата и место смерти — 27 августа 1921 года, близ Бернгардовки.

Сразу после гибели Гумилева А. И. Куприн написал статью «Кры­латая душа». Куприн не был Гумилеву близким человеком, но как раз некоторая отстраненность, дистанция помогли ему увидеть то, что не смогли увидеть стоящие рядом — фигуру Поэта во весь рост.

Куприн пишет: «Никогда ни в каком заговоре он участвовать не мог. Заговор — это стая. В обезумевшей, голодной, холодной России, заве­денной за пределы того, что может стерпеть человек, — заговор из пяти людей уже не заговор, а провал и катастрофа. А у Гумилева был холод­ный, скептический и проницательный ум. Я не думаю также, чтобы он удостоил доносчиков каких-нибудь разъяснений по поводу своего поли­тического символа верь:. Но, знаете, сорвется иногда у человека, умею­щего глубоко презирать и холодно ненавидеть, сорвется, может быть даже совсем невольно, — всего лишь один, быстрый, как молния, прон­зительный взгляд, но в нем палач мгновенно прочтет: и то, как он мик­роскопически мал, гадок, глуп, грязен и труслив в сравнении со спокой­но стоящей перед ним жертвой, и то… что эта бесконечная разница пре­будет во веки веков. И тогда конец. Тогда неизбежна смерть избраннику, тому, кого сам Бог отметил при рождении прикосновением своего пер­ста на возвышенную жизнь и ужасную кончину».

Летящей горою за мною несется Вчера,

А Завтра меня впереди ожидает, как бездна,

Иду… но когда-нибудь в Бездну сорвется Гора.

Я знаю, я знаю, дорога моя бесполезна.

И если я волей себе подчиняю людей,

И если слетает ко мне по ночам вдохновенье,

И если я ведаю тайны — поэт, чародей,

Властитель вселенной, — тем будет страшнее паденье.

Поэты всегда предчувствовали свой уход, знали, каким он будет. Но все-таки не бесполезна Ваша дорога, Николай Степанович! В безвозв­ратное прошлое ушла та Россия, которую Вы любили и знали. Но дол­гие десятилетия «поражения» минули, и страна ждет возрождения.