«Поэта долг — пытаться единить края разрыва  меж душой и телом». Иосиф Бродский пятым из русских писателей удостоился Но­белевской премии, причем стал одним из самых молодых лауреа­тов в области литературы. Этому самобытному поэту, создавшему свой собственный, максимально свободный оттрадиций и автори­тетов поэтический мир, как и многим другим талантливым писате­лям, была уготована нелегкая судьба отверженности, непонимания своей Родиной. Подвергавшийся травле и осужденный на пятилет­нюю ссылку, поэт в 1972 году был вынужден эмигрировать в США,где стал почетным профессором ряда университетов.

Простимся.

До встреч в могиле.

Близится наше время.

Ну, что ж?

Мы не победили.

Мы умрем на арене.

Тем лучше.

Не облысеем от женщин, от перепоя.

Быстро миновав в ранней юности период подражания другим поэтам, И. Бродский никогда не был простым орудием рифмован­ной конъюнктуры, способным менять свое мировоззрение и по­этическое видение в связи с переменами моды и политических вет­ров. Он очень рано начал создавать свой собственный поэтический мир, совершенно не вписывающийся в прокрустово ложе соцреа­лизма.

Я памятник воздвиг себе иной!

К постыдному столетию — спиной.

К любви своей потерянной—лицом.

И грудь — велосипедным колесом.

А ягодицы — к морю полуправд.

Тематический диапазон стихотворений Бродского начала 60-х годов необыкновенно разнообразен, и многие из них стали городс­ким фольклором, перекладывались на музыку, исполнялись под гитару, потому что были легко воспринимаемы на слух («Ни стра­ны, ни погоста…», «Плывет в тоске необъяснимой…»). Но Бродс­кий никогда не останавливался на достигнутом, он постоянно стре­мился к самосовершенствованию, к движению вперед.

Мимо ристалищ, капищ, мимо храмов и баров, мимо шикарных кладбищ, мимо больших базаров, мира и горя мимо, мимо Мекки и Рима, синим солнцем палимы, идут по земле пилигримы.

Увечны они, горбаты.

Голодны, полуодеты.

Глаза их полны заката.

Сердца их полны рассвета.

Занимаясь талантливыми переводами, очень много читая, Брод­ский все же принадлежал к поколению поэтов, искусственно ото­рванных от русской поэтической традиции, и в то же время явив­шихся ее продолжателями. Бродский никогда не говорил о глав­ном прямо, он искал новые возможности подхода к тексту и чита­телю. Не называя переживаемые эмоции, поэт помогает нам разоб­раться в них самим строем речи, приподнятостью лексики и рече­вых оборотов.

Мы снова проживаем у залива, и проплывают облака над нами, и современный тарахтит Везувий, и оседает пиль по переулкам, и стекла переулков дребезжат.

Когда-нибудь и нас засыплет пепел.

Поэтический мир ранних стихов поэта, которым были свой­ственны движение и борьба, эмоциональность и раздумчивость, меняется к концу 60-х годов, потому что меняется картина мира в сознании Бродского. Ощущение трагизма бытия служит причи­ной появления в стихотворении поэта мотивов одиночества, тем­ноты, тупика. И это новое миропонимание потребовало от поэта иных средств его отображения. Так в произведениях Бродского по­являются длинные и сложные синтаксические конструкции, выхо­дящие за границы строк и строф, объемные тексты, за которыми, по словам В. С. Баевского, чувствуется «дыхание поэтических лег­ких огромного объема». Ломая штампы и привычные сочетания, Бродский создаетсвой неповторимый, легко узнаваемый язык.

…и при слове «грядущее» из русского языка выбегают мыши и всей оравой отгрызают от лакомого куска памяти, что твой сыр, дырявой.

Интересно понимание Бродским назначения поэта: «То, что мы называем голосом Музы, на самом деле—диктат языка… Писа­тель — орудие языка». И именно способность почувствовать по­добные языковые течения, потребность говорить, даже не слыша ответного отклика, стремление положить свой ряд кирпичиков в строительство этой Вавилонской башни слов, которая никогда не будет достроена, позволили поэту сохранить свою самостоятель­ность и самобытность, даже будучи оторванным от огромных чита­тельских масс родной страны.

Эти слова мне диктовали не любовь и не Муза, но потерявший скорость звука пытливый, бесцветный голос; я отвечал, лежа лицом к стене.

«Как ты жил в эти годы ?» — «как буква «г» в «ого».

Ранняя смерть поэта не смогла прервать долгий путь его произ­ведений к сердцам тех соотечественников, которые, так же как и Бродский, не хотели мириться с ограничениями и несвободой и верили в то, что «всегда остается возможность выйти из дому на улицу».