Пан. Меня зовут лейтенант Томас Глан, мне тридцать лет, и я веду самую беззаботную жизнь. Только в последнее время меня все чаще посещают вос­поминания о лете 1855 года, которое я провел на севере Норвегии, в Нурланне, прожив почти год в лесной сторожке, и наконец решился кое-что записать из своих воспоминаний. Это было два года назад, и теперь уже забылись многие подробности тех событий.

Дело в том, что несколько дней назад я получил по почте два птичьих пера, два зеленых пера в в пустом запечатанном конверте гербовой бумаги. «Любопытно было взглянуть на эти перья, до чего же они зеленые…»

И я вспомнил крик морских птиц, охоту в лесах, каждый горячий час того лета. Северные ночи были очень светлые, и казалось, что они превра­тились в день, и хоть бы одна звезда зажглась на небе. И люди там тоже были особенные, никогда еще мне такие не встречались. В большом белом доме у самого моря судьба свела меня с девушкой, на короткое время за­нявшей мои мысли. Теперь я только изредка вспоминаю о ней. Случай свел нас, и не будь этого случая, я бы и дня о ней не думал.

Из своей сторожки я видел кусочек моря, островки, синие вершины, а за сторожкой лежал бескрайний лес. «Как я радовался запаху корней и листвы, запаху жирной сосновой смолы; только в лесу все во мне затихало, я чув­ствовал себя сильным, здоровым, и ничто не омрачало душу». И каждый день я ходил в горы со своим псом Эзопом, который был единственным моим товарищем, и ничего мне больше не надо было. Вечером, когда под­ходил к своей сторожке, меня пробирала радостная дрожь, и я говорил с Эзопом о том, как славно нам живется. «Ну вот, сейчас, мы разведем огонь и зажарим на очаге птицу,— говорил я ему,— что ты на это скажешь?» После ужина Эзоп забирался на свое место за очагом, а я зажигал трубку, ложил­ся на нары и вслушивался в глухой шорох леса. Ветер дул в сторону наше­го жилья, и я отчетливо слышал, как токуют тетерева далеко в горах. И ча­сто так и засыпал одетым и просыпался только от утреннего крика морских птиц. Эзоп потягивался узким длинным телом, звенел ошейником, зевал, вилял хвостом, и я вставал всего после трех-четырех часов сна, но совер­шенно выспавшийся и всем довольный. Мне казалось, что здесь, среди не­спешной жизни природы и полного одиночества, среди красок леса и моря, их запахов и звуков, я по-настоящему свободен и счастлив. Так прошло много дней и ночей.

Бывает, в ненастный день найдет беспричинная радость, и ты думаешь тогда о чистом стекле окна, о лучике на стекле, о ручье, что виден в это окно, о синеющем между облаками небе, и ничего тебе больше не нужно. А в другой раз даже что-нибудь очень хорошее’не выведет из мрачного настроения, и все это потому, что источник наших радостей и печалей заключен в нас самих.

Однажды меня застал дождь, и я спустился к берегу и спрятался в ло­дочном сарае. Чтобы убить время, я тихо напевал. Вдруг Эзоп насторожил­ся и прислушался. Тогда я перестал петь и сразу услышал приближающие­ся голоса. Два господина и девушка влетели ко мне в сарай, хохоча и крича друг другу: Скорее! Тут и переждем!

Один из мужчин был в белой манишке, теперь она совсем промокла и пузырилась; и в этой мокрой манишке торчала брильянтовая булавка, а на ногах у него были щегольские остроносые башмаки. Я встал и поклонился, узнав господина Мака, торговца, в чьей лавке покупал хлеб. Он даже при­глашал меня к себе домой, да я пока не собрался. Господин Мак тоже узнал меня и сказал, что шел на мельницу, но пришлось вернуться из-за погоды. Он представил мне низкорослого господина с черной бородкой, доктора, живше­го в соседнем приходе. Девушку звали Эдварда, она оказалась дочерью госпо­дина Мака. Она быстро глянула на меня через вуаль и принялась тихонько беседовать с собакой, разбирая надпись у нее на ошейнике, потом спросила у доктора, кто такой Эзоп, и правда ли, что он сочинял басни. «Ребенок, школьница. Я смотрел на нее. Высокая, но еще не развившаяся, лет пятнадцати­шестнадцати, длинные, темные руки без перчаток. Наверное, придя домой, она отыскала в лексиконе Эзопа, чтобы блеснуть при случае».

Господин Мак расспрашивал меня об охоте, предложив свободно рас­полагать любой из его лодок. Доктор все время молчал. Когда они ушли, я заметил, что доктор прихрамывает и опирается на палку. Я тоже побрел домой, безразлично напевая; на душе у меня было по-прежнему пусто. Встреча в лодочном сарае не произвела на меня ровным счетом никакого впечатления.

Глава 3

Неподалеку от моей сторожки стоял высокий серый камень, и мне ка­залось, что он смотрел на меня, когда я к нему подходил, и узнавал меня. По утрам, отправляясь на охоту, я любил проходить мимо камня, меня словно бы поджидал добрый друг. За островами тяжело и спокойно лежало море. Часто я забирался далеко в горы и глядел на него с высоты. В тихие дни суда почти не двигались с места, бывало, три дня подряд я видел все тот же крошечный белый парус.

Но вот налетел юго-западный ветер, поднялась буря. Земля и небо сли­лись, море бушевало, а я стоял, укрывшись за выступом скалы, и думал, что являюсь свидетелем работы мироздания. Эзоп нервничал, то и дело под­нимал морду, принюхивался, жался к моим ногам и тоже смотрел на море. Далеко в море лежал подводный камень, лежал спокойно и тихо, но когда над ним проносилась волна, он вздымался, словно мокрый полубог, что поднялся из вод и озирает мир, и снова нырял в пену. А сквозь бурю про­бивал себе путь крошечный, черный как сажа пароходик.

Когда я вечером пришел на пристань, он уже стоял в гавани; оказалось, это был почтовый пароход. Посмотреть на редкого гостя собралось немало народа. Я заметил, что у всех здешних людей глаза были синими. Молодая девушка с темными волосами, в белом шерстяном платке, стояла неподале­ку и с любопытством разглядывала меня. Я заговорил с ней, сказав, что ей к лицу белый платок, она смутилась и потупилась. Тотчас к ней подошел высокий, крепкий человек в толстой вязаной куртке, здешний кузнец, назвал ее Евой, и я подумал, что это его дочь.

Дождь и ветер сделали свое дело и счистили весь снег. Несколько дней было промозгло и неуютно, скрипели гнилые ветки да вороны собирались стаями и каркали. Но длилось это недолго, солнышко притаилось совсем близко, и однажды утром оно поднялось из-за леса.

Глава 4

В ту пору я не знал недостатка в дичи: то подстрелю зайца; то глухаря, то куропатку. «Славная была пора, дни делались все длиннее, воздух чище, я запасался едой на два дня и пускался в горы, к самым вершинам, там я сходился с лопарями-оленеводами, и они давали мне сыру, небольшие жирные сыры, отдающие травой. Я ходил туда не раз. На обратном пути я всегда подстреливал какую-нибудь птицу и совал в сумку. Я присаживал­ся и брал Эзопа на поводок. В миле подо мной было море; скалы мокры и черны от воды, что журчит под ними, плещет и журчит, и все одна и та же у воды незатейливая музыка. Эта тихая музыка скоротала мне не один час, когда я сидел в горах и смотрел вокруг. Вот журчит себе нехитрая, нескон­чаемая песенка, думал я, и никто-то ее не слышит, никто-то о ней не вспом­нит, а она журчит себе и журчит, и так без конца, без конца! Я слушал эту песенку, и мне уже казалось, что я не один тут в горах».

Иногда прогремит гром, сорвется и упадет обломок скалы. Когда по­токи талого снега проточат ложбинки в горах, достаточно выстрела, даже просто громкого крика, чтобы большая глыба сорвалась и рухнула в море. Проходил час, а то и больше, время бежало так быстро. Вечерело. Я спускал Эзопа с поводка, перебрасывал сумку на другое плечо и шагал к дому, всег­да по своей знакомой тропке, узенькой и извилистой. Птицы уже молчали, только тетерев без умолку токовал вдалеке. Спешить мне было некуда, ни­кто меня не ждал. Вольный, как ветер, я шел по своим владениям, по вечер­нему лесу, и мне не к чему было ускорять шаг.

Когда я вышел из лесу, то увидел перед собой двоих, они прогуливались. Поравнявшись с ними, я узнал Эдварду и доктора. Я поздоровался и при­гласил их к себе в сторожку, и они пообещали как-нибудь зайти.

Дома я развел огонь, зажарил птицу и поужинал. Завтра снова будет день, а сейчас повсюду тишь и покой. Я лежал и смотрел в окно. «Солнце уже зашло и оставило на горизонте застывший отсвет, словно нанесенный алой краской. Небо везде чисто и открыто, я глядел в эту ясную глубь, и мне словно обнажилось дно мира, и сердце стучало и стремилось, к этому голо­му дну, рвалось к нему». Так прошел не один день.

Я бродил и смотрел, как тает снег, как трогается лед. Я просто гулял, а время все шло и шло. С каждым днем все потихоньку менялось, все жда­ли весну. Сходил я и на мельницу, она пока была под коркой льда. Утоптан­ная за множество лет земля вокруг мельницы ясно показывала, что сюда приходят люди с тяжелыми мешками зерна, и я словно бы потолкался сре­ди людей в ожидании помола.

Глава 5

Потом наконец наступила весна. Сладко запахло прелой листвой, со­роки летали с прутиками в клювах и строили гнезда. Еще несколько дней — и ручьи вспенились, вздулись, и уже над кустами суетились крапивницы, и рыбаки вернулись с зимних промыслов. Две торговые баржи, доверху груженные рыбой, стали на якорь возле сушилен; на островке побольше, где распластывали рыбу для сушки, закипела жизнь. Мне все было видно из моего окна. Но до сторожки шум не доносился, и ничто не нарушало моего одиночества, разве что случайно кто-нибудь пройдет мимо.

«Весна ударила дружнее, лес повеселел; очень меня забавляли дрозды, они сидели на макушках деревьев, пялились на солнце и горланили; иной раз я вставал даже и в два, чтоб вместе со зверьем и птицами порадоваться на восход. И ко мне подобралась весна, кровь билась в жилах так громко, будто выстукивали шаги, …смутная пугливая радость бродила в сердце».

Я сидел у себя дома и думал о том, что надо бы осмотреть рыболовные снасти, однако же и пальцем не шевелил. Эзоп вдруг вскочил, замер и ко­ротко тявкнул. К сторожке кто-то подходил, я и услышал под дверью голос Эдварды. Значит, они с доктором, как и обещали, решили заглянуть ко мне. Она вошла и неловко протянула мне руку, сказав, что они и вчера тут были, да не застали меня. Сев поверх одеяла на нары, Эдварда стала оглядывать сторожку; доктор присел рядом со мной на скамье. Мы принялись болтать о всякой всячине; я рассказал, какой зверь водится в лесу и когда какую дичь запрещается стрелять. Доктор рассматривал мое охотничье снаряжение, а заметив фигурку Пана на пороховнице, долго рассуждал о боге лесов и полей, полном страстной влюбленности.

Эдварда, узнав, что скоро всю дичь запретят стрелять, предложила мне обедать у них, сказав, что в прошлом году в этой сторожке жил один англи­чанин и часто приходил к ним обедать. Она глянула на меня, я на нее, и сердце мое дрогнуло. «Это все весна, все яркий день, мне запомнилась та минута. И потом, у Эдварды были такие восхитительные, дугами выгнутые брови». Ей понравилось мое жилище, стены которого я увешал разными шкурами и перьями, и оно стало похоже на логово дикаря. Я решил доста­вить удовольствие гостям и зажарил птицу. Мы договорились с ними как- нибудь поехать на лодке поглядеть, как сушат рыбу.

Потом я проводил их немного, вернулся и сел поправлять снасти, зао­стрил крючки, загнул их, проверил невод. Мне трудно было собраться и думать о делах. В голове мелькали какие-то ненужные мысли, мне все представлялось смуглое лицо Эдварды, ее большой рот.

Я сидел дома, пока у меня не кончилась еда. На третий день я отпра­вился на охоту. «Лес зазеленел, пахло землей и деревьями. Сквозь взмокший мох пробивались зеленые стрелки дикого чеснока. О чем я только не думал… Голова шла кругом, я то и дело присаживался».

За целых три дня я не видел почти никого и думал: вдруг встречу кого- нибудь по дороге домой, на опушке, на том месте, где в прошлый раз увидел доктора и Эдварду, они ведь снова могут там оказаться. Впрочем, кто его знает, да и мало ли кого я могу встретить. Я застрелил двух куропаток, одну тотчас приготовил, прилег на подсохшей поляне и ел. «Все было тихо, лишь вскрикнет вдруг птица да ветер прошелестит листвой. Я лежал и глядел, как медленно, медленно качаются ветки; ветер делал свое дело, разносил пыль­цу с куста на куст, не забывал ни одного венчика; лес упоенно замер».

Было около четырех часов; когда будет шесть, я пойду домой и, может быть, кого-нибудь встречу. У меня оставалось два часа, всего два, и я за­волновался, начал счищать с одежды вереск и мох. Места мне знакомы, узнаю все эти деревья и камни, отвыкшие от людей, листва шуршит у меня под ногами. «И меня переполняет странной благодарностью, сердце мое открыто всему, всему, все это мое, я все люблю. Я подбираю засохший сучок, держу его в руке и смотрю на него, сидя на пне и думая о своем; сучок поч­ти совсем сгнил, у него такая трухлявая кора, мне делается его жалко. И, поднявшись, пустившись в путь, я не бросаю сучок, не швыряю его по­дальше, но осторожно кладу и гляжу на него с состраданием; и когда я смо­трю на него в последний раз, перед тем как уйти, глаза у меня мокрые».

Но вот уже пять. До шести все равно еще час, и я снова встаю и снова иду, и листва шуршит у меня под ногами. Так проходит час. «Вот прямо, в низине, я вижу ручей и мельницу, зимой она стояла под ледяной коркой; и я останавливаюсь; лопасти кружат, гудят, задумчивость мою как рукой снимает, я так и замираю на месте. «Я опоздал!» — кричу я. И сердце у меня ноет. Я тотчас поворачиваю и иду к дому, но сам знаю, знаю, что опоздал. Я ускоряю шаг, я бегу; Эзоп чует неладное, тянет за поводок, прядает, скулит и рвется. Вихрем взвивается у нас из-под ног сухая листва. Но когда мы выходим на опушку, там никого, все тихо, и там никого».

Я постоял недолго, потом прошел мимо сторожки и пошел дальше, к Сирилунну, с Эзопом, сумкой и ружьем. Господин Мак встретил меня весьма любезно и пригласил отужинать.

Глава 7

Мне кажется, я немного умею читать в душах других людей. Может, это и не так, но мне иногда кажется, что я могу заглянуть глубоко в чужую душу. Вот мы сидим в комнате, несколько мужчин и несколько женщин, «и я прямо-таки вижу все, что происходит в этих людях, знаю все, что они обо мне думают. Ничто от меня не укроется; вот кровь прилила к щекам, и они загорелись; а то прикинется кто-то, будто смотрит совсем в другую сторону, и тайком, искоса поглядывает на меня. И вот я сижу себе, смотрю, и никому-то невдомек, что я вижу насквозь любую душу. Много лет я был убежден, что умею читать в душах людей. Может, это и не так…»

Целый вечер я просидел у господина Мака. Я мог, разумеется, уйти, мне ведь было совсем неинтересно. Мы играли в вист, пили после ужина тодди. Я сидел лицом к окну, свесив голову, а у меня за спиной двигалась Эдварда, входила и выходила из гостиной. Доктор уехал домой. Господин Мак показал мне свои новые керосиновые лампы, первые на севере, очень красивые, на тяжелых свинцовых подставках, и он их сам зажигал каждый вечер, чтобы их вдруг не испортили. Несколько раз он упомянул в разговоре своего деда, консула. Ткнув пальцем в свою брильянтовую булавку, он сказал, что эта булавка досталась его деду, консулу Маку, от самого короля Карла-Юхана, из собственных рук. Жена у него умерла, он показал мне ее портрет — «портрет женщины с важным лицом, в блондах и с учтивой улыбкой». В той же ком­нате стоял шкаф с книгами, где были и старые французские книги, видимо, полученные в наследство, переплеты у них были изящные, золоченые.

К висту позвали обоих приказчиков господина Мака. Они играли мед­ленно и осторожно, долго прикидывали каждый ход, одному из них помо­гала Эдварда. Когда я опрокинул стакан и огорчился, она расхохоталась. «Смех Эдварды покоробил меня, я взглянул на нее и нашел, что лицо ее сделалось невыразительно и почти некрасиво». Все смеясь принялись уве­рять меня, что это пустяки. Пробило одиннадцать. Господин Мак прервал наконец игру, объявив, что приказчикам пора спать. Потом он откинулся на спинку дивана и заговорил о новой вывеске, которую собирался навесить на лавку со стороны пристани, спрашивая моего совета, какую взять для нее краску. Мне было все равно, и долго не думая я брякнул — черную. Господин Мак тотчас же подхватил, что, пожалуй, вывеска черными буквами будет благородней всего. Эдварда попрощалась и ушла спать.

Мы еще посидели в гостиной, поговорили о келезной дороге, которую провели прошлой весной, о первой телеграфной линии. Господин Мак посе­товал, что и оглянуться не успел, как ему стукнуло сорок шесть, волосы и борода седеют, и он чувствует, что подходит старость. Он поднялся, сильно сутулясь, и подошел к окну. Я тоже поднялся. Он обернулся и протянул мне руку, прощаясь, потом решил проводить меня и заодно пройтись немного.

Мы вышли. Он показал на дорогу мимо дома кузнеца и сказал, что так ближе, но я не согласился. Мы поспорили немного, каждый стоял на своем. Я был совершенно убежден в своей правоте и не мог понять, отчего он так упорствует. Наконец он предложил, чтоб каждый шел своей дорогой; а кто придет первым, подождет возле сторожки. Я шел обычным своим шагом и рассчитал, что приду на пять минут раньше. Но когда я вышел к сторожке, он уже был там, причем не запыхался, и непохоже было, чтобы он бежал. Он тотчас откланялся, пригласил меня заходить и той же дорогой отправился обратно, а я стоял и думал. Кажется, я чувствую расстояние и обеими доро­гами ходил не раз, уж нет ли здесь мошенничества? Тогда я осторожно пошел за ним следом. Он шел очень медленно и беспрестанно утирал лицо, и я уже сам не знал, бежал он только что или нет. Возле дома кузнеца он вдруг оста­новился. Я притаился неподалеку и увидел, как отворилась дверь и господин Мак вошел в дом. Был час ночи, я видел это по морю и по траве.

Я провел еще несколько дней в одиночестве. Никогда еще не было мне так одиноко! Весна между тем хозяйничала вовсю, уже попадались ромаш­ка и тысячелистник и прилетели зяблики и коноплянки. «Ночи совсем не стало, солнце только ныряло в море и тут же выкатывалось опять, красное, свежее, будто вдоволь напилось глубокой воды. По ночам со мною творилось небывалое». Я вспомнил бога страсти Пана, не он ли выслеживал меня и видел, какая сумятица в моих мыслях. «По лесу шел шелест. Сопело, при­нюхивалось зверье, окликали друг друга птицы. И зовами полнился воздух. И майских жуков поналетело в этом году, и на их жужжанье отвечали шо­рохом крыльев ночные бабочки, и по всему лесу будто шел шепот, шепот. Чего только я не наслушался! Я не спал три ночи».

Настала полночь. Эзоп сорвался с привязи и охотился в горах, и когда наконец я заманил его обратно, был уже час. Вдруг совершенно неожидан­но «пришла девочка-пастушка, она вязала чулок, тихонько мурлыкала и озиралась. Но где же ее стадо? И за какой надобностью пришла она в лес в такой час? Без всякой, без всякой надобности…» Я подумал: она услыхала, как лает Эзоп, и поняла, что я в лесу. Когда она подошла, я встал; стоял и смотрел на нее, она была такая тоненькая, молодая. Эзоп тоже стоял и смотрел на нее. Я спросил, откуда она, и девочка ответила — с мельницы. Тогда я поинтересовался, не боится ли она ходить по лесу так поздно, такая молодая. Она засмеялась и ответила, что ей девятнадцать, хотя я был убеж­ден, что она набавила себе два года. Потом она зарделась, села рядом со мной и сказала, что звать ее Генриеттой. Я спросил, есть ли у нее жених, и обнимал ли он уже ее. Девушка смущенно и тихо ответила, что уже два раза. Я притянул ее к себе и спросил, так ли он это делал. Да,— прошептала она, дрожа. Было уже четыре часа.

Глава 9

Как-то случайно я встретил на дороге Эдварду и разговорился с ней. Покраснев, она стала расспрашивать, зачем живу здесь, зачем занимаюсь охотой, зачем я то, зачем это. «Она еще больше покраснела и совсем поте­рялась. Я понял, что кто-то при ней говорил обо мне; она повторяла чужие слова. И меня это тронуло, я вдруг вспомнил, что у нее ведь нет матери, и она показалась мне такой беззащитной, особенно из-за этих ее сиротливых, тоненьких рук. И тут на меня что-то нашло». Я объяснил, что убиваю зверей и птиц только ради пропитания, с первого июня запретят охоту на куропа­ток и зайцев, и начну рыбачить, скоро возьму лодку у ее отца и выйду в море. Мне нравится жить в лесу. «Мне тут хорошо; мой стол сама земля, когда я ем, и не надо садиться и вскакивать со стула; я не опрокидываю стаканов. В лесу я волен делать все, что хочу, могу лечь навзничь и закрыть глаза, если захочется; и говорю я все, что хочу. Часто ведь хочется что-то сказать, ска­зать вслух, громко, а в лесу слова идут прямо из сердца… Когда я спросил, понятно ли ей это, она ответила — да. И я говорил еще, потому что глаза ее не отрывались от моего лица». Я рассказал, чего я только не перевидал в лесу: «Осенью часто смотришь, как падают звезды. Сидишь один- одинешенек и думаешь: неужели это разрушился целый мир? Целый мир кончился прямо у меня на глазах? …А когда приходит лето, на каждом ли­сточке своя жизнь; смотришь на иную тварь и видишь, что нет у нее кры­лышек, некуда ей деться и до самой-то смерти жить ей на этом самом ли­сточке, где она родилась». Я посмотрел на нее — она вся подалась вперед и слушала. И «до того заслушалась, что совсем забыла о своем лице, и оно сделалось просто, некрасиво, и отвисла нижняя губа».

И тут упали первые капли дождя, и она тотчас ушла. Я не стал прово­жать ее, она пошла одна, а я поспешил к сторожке. Через несколько минут дождь припустил сильнее, и я услышал, что за мной кто-то бежит. Обернув­шись, я увидел раскрасневшуюся от бега Эдварду. Она улыбалась. Запыхав­шись, она напомнила мне о прогулке к сушильням и спросила, найдется ли у меня завтра время. Я ответил утвердительно. «Когда она пошла, я заметил, какие у нее тонкие, красивые ноги, их забрызгало грязью. На ней были стоптанные башмаки».

Глава 10

«Тот день я особенно запомнил. С него я и отсчитываю лето. Солнце светило уже с ночи и к утру просушило землю, воздух был чистый и тонкий после дождя. Я пришел на пристань после полудня. Вода гладкая, тихая, к нам доносился говор и смех с островка, где работники и девушки вялили рыбу. Веселый это был день. Да, веселый, веселый день. Мы захватили кор­зины с вином и едой, вся компания разместилась в двух лодках, и женщины были в светлых платьях. Я так радовался, я напевал. В лодке я стал думать, откуда же взялось столько народу. Тут были дочки судьи и приходского доктора, две гувернантки, дамы из пасторской усадьбы; я был с ними не­знаком, я впервые их видел, но они держались так просто, словно мы знаем друг друга целый век». Господин Мак явился в отличном расположении духа, как всегда, в своей манишке с брильянтовой булавкой. Эдварда была в том же платье, что и накануне, и башмаки были те же. Мне даже показа­лось, что руки у нее немытые; зато она надела новенькую шляпку с пером.

По просьбе господина Мака я дважды выстрелил из обоих стволов, когда мы сходили на берег, и мы прокричали «ура». Мы пошли по острову, сушиль­щики кланялись нам, и господин Мак беседовал со своими работниками. Мы рвали львиный зев, лютики и колокольчики и втыкали их в петлицы. Потом мы расположились на лужайке, возле белых березок, распаковали корзины, и господин Мак откупорил бутылки. «Светлые платья, синие глаза, звон стаканов, море, белые парусники. Мы пели песни. И лица разгорелись».

Скоро голова пошла у меня кругом, на меня действовали всякие мелочи: на шляпке колышется вуаль, выбивается прядка, глаза сощурились от сме­ха — все это меня трогало. Подходили по очереди фрекен, говорили со мной приветливо, а я приглашал их заходить в мое лесное гнездо. До чего они все были прелестны! Но вот одна, обращаясь, как я думал, ко мне, предлагает обменяться цветами, потому что это приносит счастье. Я осыпал ее компли­ментами, но она резко ответила, что разговаривает не со мной. «Мне больно от моей оплошности, мне хочется домой, подальше, к моей сторожке, где мой единственный собеседник — ветер. …Остальные дамы переглядываются и отходят в сторону, чтоб не видеть моего униженья. В эту минуту к нам кто-то подходит, — это Эдварда, все ее видят. Она идет прямо ко мне, что-то говорит, бросается ко мне на шею, притягивает к себе мою голову и несколь­ко раз подряд целует меня в губы. Всякий раз она что-то приговаривает, но я не слышу что. Я вообще ничего не понимал, сердце у меня остановилось, я только видел, как горят у нее глаза. Вот она меня выпустила, с трудом перевела дыханье да так и осталась стоять, темная шеей и лицом, высокая, тонкая, и глаза у нее блестели, и она ничего не видела; все смотрели на нее. Снова поразили меня ее темные брови, они изгибались такими высокими дугами». И я слышу, как стучит моя кровь, хотя Эдварда и сказала, что все это просто так.

Тут с дальнего конца острова доносится голос господина Мака, он что-то говорит, и слов не разобрать; а я с радостью думаю о том, что господин Мак ничего не видел. У меня отлегло от сердца, подхожу ко всей компании, смеюсь и говорю, прикидываясь совершенно беспечным, что прошу всех простить мою непристойную выходку: «Ну поставьте себя на мое место: я живу один, я не привык обращаться с дамами; и потом я пил вино, к которому у меня тоже нет привычки. Будьте же снисходительны». Я смеялся и прикидывался беспечным, на самом же деле мне было не до шуток. Впрочем, на Эдварду моя речь не произвела никакого впечатления, она и не думала ничего скрывать. Напротив, села рядом со мной и не сводила с меня глаз. Потом, когда стали играть в горелки, сказала во всеуслышание, что будет бегать только за мной. Я попросил ее замолчать, но «она показалась мне такой беззащитной, и такая потерянность была в ее взгляде и во всей ее тонкой фигуре, что я не смог этого вынести». Меня охватила нежность, я взял ее узкую длинную руку в свою и сказал, что мы обязательно увидимся с ней завтра.

Глава 11

Ночью я сквозь сон слышал, как Эзоп выходил из своего угла и рычал. Когда в два часа утра я вышел из сторожки, на траве были чьи-то следы — кто-то побывал здесь, подходил сначала к одному окну, потом к другому.

Когда я пришел на встречу с Эдвардой, она шагнула мне навстречу, лицо у нее горело, глаза сияли. Она сказала, что боялась, как бы мне не пришлось ждать ее. Я не ждал, она пришла первая, и я почти не знал, что говорить. Она призналась, что совсем не ложилась спать, так и просидела на стуле с закрытыми глазами. Тогда я сказал, что утром видел следы на траве — кто- то был ночью возле моей сторожки. Она покраснела и взяла меня за руку. Я догадался, что это была она, а Эдварда подтвердила мою догадку и при­жалась ко мне. Она сказала: Я ведь не разбудила вас, ступала тихо-тихо. Я еще разок побывала с вами рядом. Я вас люблю.

Глава 12

Каждый день я видел Эдварду. Я совсем потерял голову. У нас было много условных местечек: у мельницы, на дороге, у меня в сторожке. Она приходила, куда я ни скажу, и глаза у нее сияли. Я рассказывал ей, что схожу по ней с ума, все в ней было мне так дорого. Не одну ночь я провел без сна. Мы оба даже холодели от счастья при виде друг друга.

Как-то мы брели рядышком по дороге, и Эдварда сказала, что ей кажет­ся, что все это добром не кончится. В ответ я рассказал ей, как однажды катался на санках с одной молодой дамой, и она, сняв с себя белый шелко­вый платок, повязала его мне на шею. Вечером я ей сказал: «Завтра я верну вам платок, я отдам его постирать». Та же ответила: «Верните теперь же, я сохраню его в точности так». И я отдал ей платок. Через три года я снова встретил ту молодую даму. Она принесла платок, он так и лежал нестиран­ный в бумаге. По-моему, это был красивый поступок.

Эдварда быстро глянула на меня и спросила, что же было дальше. Я от­ветил, что дальше ничего не было, а та дама сейчас за границей. Больше мы об этом не говорили, но прощаясь, она сказала, чтобы я не думал об этой даме, потому что сама она думает только обо мне. «Я поверил ей, я видел, что она говорит правду, и ничего-то мне больше не нужно было, раз она думает только обо мне». Сердце мое было переполнено, и я сказал: «Спаси­бо тебе, Эдварда. Ты слишком хороша для меня, но спасибо тебе за то, что ты меня не гонишь. Я сам не знаю, что ты во мне нашла, есть ведь столько других, куда достойней. Но зато я совсем твой, весь, каждой жилкой и со всей своей бессмертной душою». У нее на глазах выступили слезы. «Она бросилась мне на шею тут же посреди дороги и крепко меня поцеловала. Когда она ушла, я свернул в сторону и бросился в лес, чтоб побыть один на один со своей радостью. Потом я встревожился, побежал обратно к дороге — посмотреть, не видел ли меня кто. Но там никого не было».

Глава 13

«Летние ночи, и тихая вода, и нерушимая тишь леса. Ни вскрика, ни шагов на дороге, сердце мое словно полно темным вином. Мотыльки и мош­кара неслышно залетают ко мне в окно, соблазняясь огнем в очаге и запахом жареной птицы. Они глухо стукаются о потолок, жужжат у меня над ухом, так что по коже бегут мурашки, и-усаживаются на мою белую пороховницу. Я разглядываю их, они трепыхают крылышками и смотрят на меня… Я вы­хожу из сторожки и прислушиваюсь. Ничего, ни звука, все спит. Все светлым- светло от насекомых, мириады шуршащих крыльев». Где-то близко пахнет лесная гвоздика, еще ночью распускаются большие белые цветы, венчики их открыты, они дышат, дрожат когда мохнатые сумеречницы садятся на них. «Я хожу от цветка к цветку, они словно пьяные, цветы пьяны любовью, и я вижу, как они хмелеют.

Легкий шаг, человечье дыханье, веселое «здравствуй». Я отвечаю, и бро­саюсь в дорожную пыль, и обнимаю эти колени и простенькую юбку. Здравствуй, Эдварда! — говорю я снова, изнемогая от счастья. Как ты меня любишь! — шепчет она. Не знаю, как и благодарить тебя! — отвечаю я.— Ты моя, и я весь день не нарадуюсь, и сердце мое не натешится, я все думаю о тебе. Ты самая пре­красная девушка на этой земле, и я тебя целовал. Я, бывает, только подумаю, что я тебя целовал, и даже краснею от радости. Но почему ты сегодня так особенно любишь меня? — спрашивает она.

По тысяче, по тысяче причин, и мне достаточно одной только мысли о ней, одной только мысли. Этот ее взгляд из-под бровей, выгнутых высо­кими дугами, и эта темная, милая кожа!»

Эдварда посмотрела на меня и сказала, что одна ее подруга говорит, что у меня взгляд зверя, и когда на нее так смотрят, она сходит с ума, как будто до нее дотрагиваются.

Я подумал: мне нужна только одна-единственная Эдварда, но она что-то говорит о моем взгляде, и спросил, кто эта подруга. Она ответила, что эта девушка была с нами тогда, у сушилен. Потом Эдварда рассказала, что ее отец на днях собирается в Россию, и нужно отпраздновать его отъезд. Мы поедем на Курхольмы, возьмем с собой две корзины с вином, дамы с пастор­ской усадьбы тоже едут, но чтобы я не глядел больше на ее подругу, а то она ее не позовет. Тут она замолчала, не отрываясь смотрела мне в лицо, глаза у нее стали темными. Я резко поднялся, в смятенье только и мог выговорить, что уже поздно, встает солнце, и проводил ее по лесу.

Я стоял и смотрел на нее, пока она не скрылась из виду; далеко-далеко обернулась, и до меня слабо донеслось «спокойной ночи!». Когда она ис­чезла, отворилась дверь у кузнеца, человек в белой манишке вышел, огля­делся, надвинул шляпу на лоб и зашагал з сторону Сирилунна.

Глава 14

Прошел всего месяц. Моя голова все еще кругом идет от радости. Я раз­ряжаю ружье, и эхо летит от горы к горе, несется над морем. Я закрываю глаза, стою тихо-тихо и думаю о ней. Мне хочется пить, и я напиваюсь из ручья. Я считаю минуты, а она что-то запаздывает.

Месяц этот пролетел так быстро. А вот ночи иной раз выпадают долгие. Бывало и так, что наступала ночь, а Эдварда не приходила, однажды ее не было целых две ночи. Но ничего не случилось, она пришла, и мне подума­лось, что никогда уж я не буду так счастлив. Я так обрадовался, когда ее увидел. Эдварда объяснила, что собирала отца в дорогу, и зная, что я хожу по лесу и жду, она укладывала его вещи и плакала. Но прошло ведь две ночи, подумал я, что же она в первую ночь-то делала, и сразу заметил, что в ее глазах нет уже прежней радости.

Все было как прежде, она протянула мне руку на прощанье и смотрела на меня с любовью.

«— Завтра? — сказал я. Нет, завтра нет,— ответила она.

Я не спросил почему. Завтра ведь я устраиваю праздник,— сказала она и засмеялась,— Я просто хотела сделать тебе сюрприз, но у тебя так вытянулось лицо, что, видно, лучше уж сказать сразу. Я хотела послать тебе записку

Как же у меня отлегло от сердца!»

Глава 15

Мы разместились в двух лодках. Пока плыли на Курхольмы, которые находились довольно далеко, за островами, мы пели и перекликались.

Доктор оделся во все светлое, как и наши дамы. Я никогда еще не видел его таким довольным, обычно он молчал, а тут вдруг разговорился. Мне пока­залось даже, что он слегка подвыпил и оттого такой веселый. Дамам он выказывал высшую степень учтивости. Когда мы сошли на берег, он на минуту потребовал нашего внимания и попросил всех чувствовать’себя как дома. Я подумал: стало быть, Эдварда избрала его хозяином. С Эдвардой он был внимателен и приветлив, обращался с ней по-отечески. Когда говорил я, он слушал вежливо и внимательно, без всякого пренебрежения.

«Молодая девушка подошла ко мне и поздоровалась. Я не узнал ее, никак не мог вспомнить, где же я ее видел; я, смешавшись, пробормотал что-то, и она засмеялась. Оказалось, что это одна из дочерей пробста, мы были вместе у сушилен, я еще приглашал ее к себе в сторожку. Мы немного поболтали». Но прошли час или два, я пил все, что мне ни наливали, и сно­ва начал допускать промах за промахом. Я терялся, часто не находил, что ответить на любезность; то говорил невпопад, а то не мог выдавить ни сло­ва. Потом увидел, как поодаль, у большого камня, что служит нам столом, сидит доктор и рассуждает о душе, жестикулируя. Эдварда следила за ним глазами. Я сел с нею рядом и спросил, будем ли мы сегодня играть в горел­ки. Она вздрогнула и поднялась, и я снова отошел.

Прошел еще час. Я бы давно уже уехал домой, будь у меня третья лодка: «Мысли Эдварды витали где-то далеко от меня, это было ясно, она говори­ла о том, какое счастье уехать в дальние, незнакомые края, щеки у нее раз­горелись». Я смотрел на нее и по лицу ее видел, что она меня уже забыла. Минуты тянулись томительно долго. Я всем докучал, все спрашивал, не пора ли нам домой. Уже поздно, говорил я, и мой Эзоп в сторожке, он при­вязан. Но домой никому не хотелось.

Я подошел к дочери пробста, подумав, не иначе, как это она говорила о моем зверином взгляде. Мы выпили с нею, и она все время отводила от меня глаза. Я стал приглашать ее зайти ко мне в гости, говоря нарочно очень громко, и фрекен обещала прийти. Потом я так же громко спросил, не ка­жется ли ей, «что люди в здешних краях сами похожи на быстрое лето», «так же переменчивы и так же прелестны». Однако «Эдварда смотрела в другую сторону и никакого внимания не обращала на мои слова. Она при­слушивалась к тому, что говорят другие, и время от времени вставляла слово в общую беседу. Доктор гадал дамам по руке и болтал без умолку, у самого у него руки были маленькие, изнеженные и на пальце кольцо. Я по­чувствовал себя лишним и сел на камень в сторонке. День уже заметно клонился к вечеру. Вот я сижу один-одинешенек на камне, думал я, и един­ственная, к кому бы я тотчас подошел, окликни она меня, вовсе меня не замечает. Ну, да все равно, мне ничего не нужно. Я чувствовал себя так сиротливо».

В ушах у меня снова зазвенел смех Эдварды, и я перестал владеть собой, вдруг вскочил и подошел к ним ко всем. Я попросил минуточку внимания и предложил всем посмотреть мою коллекцию мух, я сам их изготовлял для рыбной ловли. На минуту воцарилось общее молчание, и никто не прика­сался к коробке. Наконец доктор протянул к ней руку и вежливо сказал, что это интересно, но для него всегда было загадкой, как их делают. Я тотчас же пустился в объяснения. Эдварда бросила равнодушный взгляд на меня, потом на мою коробку и снова стала болтать с подругами.

«— А, тут и материалы,— сказал доктор.— Взгляните, какие красивые перья.

Эдварда посмотрела. Лучше всех зеленые,— сказала она,— Дайте-ка их сюда, доктор. Возьмите их себе,— крикнул я,— Да, да, пожалуйста, прошу вас. Вот эти два зеленых. Сделайте одолжение, пусть это будет вам на память.

Она повертела перья в руке, потом сказала: Они зеленые, а на солнышке золотистые. Ну спасибо, если уж вам так хочется их мне подарить. Мне хочется их вам подарить,— сказал я.

Она прикрепила перья к платью».

Немного погодя доктор вернул мне коробку, поблагодарил, встал и пред­ложил нам подумать о возвращении.

«Я сказал: Да, да, ради бога. У меня дома мой пес, понимаете, у меня есть пес, это мой друг, он думает обо мне, ждет меня не дождется, а когда я вернусь, он встанет передними лапами на окно и будет меня встречать. День был такой чудесный, скоро он кончится, пора домой. И спасибо вам всем.

Я встал у самой воды, чтобы посмотреть, в какую лодку сядет Эдварда, и самому сесть в другую. Вдруг она окликнула меня. Я взглянул на нее в недоумении, лицо у нее пылало. Вот она подошла ко мне, протянула руку и сказала нежно: Спасибо за перья… Мы ведь в одну лодку сядем, правда? Как вам угодно,— ответил я».

В лодке она села возле меня на скамеечке, и ее колено касалось моего. Я посмотрел на нее, а она в ответ быстро глянула на меня. Мне было сладко касание ее колена, и показалось даже, что я вознагражден за этот трудный день, как вдруг она повернулась ко мне спиной и стала болтать с доктором, который сидел на руле. И тут я сделал то, чего до сих пор не могу себе про­стить и все никак не забуду У нее с ноги свалился башмачок, а я схватил его и швырнул далеко в воду, видимо, желая напомнить ей, что я тут. «Все про­изошло так быстро, я не успел даже подумать, просто на меня что-то нашло. Дамы подняли крик. Я сам оторопел, но что толку? Что сделано, то сделано. Доктор пришел мне на выручку, он крикнул; «Гребите сильней!» и стал пра­вить к башмачку; мгновенье спустя, когда башмачок как раз зачерпнул воды и начал погружаться, гребец подхватил его; рукав у него весь намок. Много­голосое «ура!» грянуло с обеих лодок в честь спасения башмачка. Я от стыда не знал, куда деваться, я чувствовал, что весь изменился в лице, пока обтирал башмачок носовым платком. Эдварда молча приняла его из моих рук». Я улы­бался и бодрился, прикидываясь, будто выходка моя вызвана какими-то со­ображениями. Тогда впервые доктор взглянул на меня с пренебрежением.

Прошло время, лодки скользили к берегу, неприятное чувство у всех сгладилось. Когда мы подходили к пристани. Эдварда предложила собрать­ся опять немного погодя и потанцевать. На берегу я извинился перед Эд- вардой, сказав, что я испортил день себе и другим.

«Все было так плохо, куда уж хуже? И я решился охранять свой покой. Господь мне свидетель, что бы ни стряслось, я буду охранять свой покой. Я, что ли, ей навязывался? Нет, нет и нет. Просто в один прекрасный день случился на дороге, когда она проходила мимо.

Ну и лето тут, на севере! Уж не видать майских жуков, а людей я теперь совсем не могу понять, хоть солнце день и ночь на них светит. И во что только вглядываются эти синие глаза, и что за мысли бродят за этими странными лбами? А, да не все ли равно. Мне никто не нужен. Я брал удочки и рыбачил. Два дня, четыре дня. А по ночам я лежал, не смыкая глаз, в моей сторожке».

Мы не виделись с Эдвардой все эти четыре дня. Когда я пришел, она сказала, что готовилась к балу, и повела меня в залу. Там были вынесены столы, стулья расставлены по стенам, все передвинуто; люстра, печь и стены причудливо украшены черной материей и вереском, фортепьяно задвинуто в угол. Выйдя оттуда, я сказал, что Эдварда меня совсем позабыла. Она изумленно ответила, что у нее было много хлопот. «Голова у меня кружилась от бессонных ночей, я еле держался на ногах, я говорил сбивчиво и неясно, весь день у меня так болело сердце». Разумеется, вам некогда было зайти, одним словом, вы переменились ко мне,— сказал я. Она залилась краской и взяла меня под руку, ответив, что вовсе меня не забыла, потом добавила, что завтра пошлет мне пригла­шение. Я попросил ее немножко проводить меня, но оказалось, что она ждет доктора, который обещал помочь ей.

«Спустившись с крыльца, я оглянулся, Эдварда стояла у окна и глядела мне вслед, она обеими руками раздвинула занавеси, и лицо у нее было за­думчивое. Глупая радость пронизывает меня, я спешу от дома веселыми шагами, я не чую под собою ног, в глазах туман, ружье в моей руке легко, словно тросточка. Если б она была со мной, я бы стал хорошим человеком, думаю я. Я вхожу в лес и додумываю свои думы; если б она была со мной, как бы я служил ей, как угождал; и если б она оказалась нехороша ко мне, неблагодарна, требовала бы невозможного, я бы все, все делал для нее и не нарадовался бы, что она моя… Я остановился, упал на колени, в смиренной надежде припал губами к травинкам на обочине. Потом я встал и пошел дальше. Под конец я почти успокоился».

Мне стало хорошо, как никогда.  С утра ничего не ел, но не чувствовал голода.

Эзоп бежал впереди, вдруг он залаял. Я поднял глаза и увидел женщи­ну в белом платке — это была Ева, дочь кузнеца. Она стояла около большо­го серого камня и дула себе на палец, а потом пожаловалась, что ее укусил Эзоп. Я посмотрел на ее палец и понял, что она сама себя укусила. Я взял ее за руку и ввел в сторожку, и больше мы не сказали друг другу ни слова.

Глава 17

Когда я подошел к Сирилунну, было уже поздно. С рыбной ловли я ушел не раньше обычного и явился на бал прямо с сумкой и ружьем, только в лучшей своей куртке. Я услышал, что в зале танцуют, потом кто-то крикнул, что пришел с охоты Глан. Меня обступила молодежь, всем хотелось взглянуть на мою добычу. «Эдварда улыбнулась мне навстречу, она танце­вала и вся раскраснелась. Первый танец со мной! — сказала она.

И мы стали танцевать. Все сошло благополучно, голова у меня закру­жилась, но я не упал». Мои грубые сапоги стучали об пол, я заметил это и решил не танцевать больше, кроме того, я исцарапал ими пол. Среди ка­валеров я увидел обоих приказчиков господина Мака, доктора, еще четверых совсем зеленых юнцов, сыновей пробста, и заезжего коммерсанта.

«Как прошли первые часы, я уже не помню, зато помню все, что было под конец. Солнце заливало залу красным светом, и морские птицы уснули. Нам подавали вино и печенья, мы громко болтали и пели, смех Эдварды звонко и беспечно разносился по зале». Но она больше не обмолвилась со мной ни единым словом. Я подошел к ней и хотел сказать, что ей очень идет черное платье, а она встала, обняла за талию какую-то свою подружку и ото­шла прочь. Так повторялось несколько раз. Ладно, подумал я, ничего не поделаешь.

Одна дама пригласила меня на танец. Эдварда сидела поблизости, и я громко ответил, что мне уже пора идти. Эдварда вскинула брови и сказала: Ах нет, вы не уйдете!

Я оторопел, до крови закусил губу и сказав, что не забуду этих слов, сделал несколько шагов в сторону двери. Эдварда и доктор подскочили ко мне. Она с упреком сказала, что надеялась, что я уйду последним, ведь всего только час. Потом она добавила с сияющим лицом, что знает: я дал гребцу пять талеров за то, что он спас ее башмачок. Я даже рот раскрыл от изумления, я был совершенно сбит с толку и ответил, что это не так. Она отворила дверь на кухню, кликнула работника, и тот подтвердил, что получил деньги. Я ска­зал громко и отчетливо, решив, что ей не удастся меня осрамить:

«— Я хочу, чтобы все вы знали, господа, что тут либо ошибка, либо обман. Мне и в голову не приходило давать гребцу пять талеров за ваш башмачок. Верно, я и должен бы так сделать, но как-то не догадался. Ну так давайте снова танцевать,— сказала она, наморщив лоб.— От­чего же мы не танцуем?

Погоди, ты мне еще все это объяснишь, решил я сам с собою, и с той минуты не выпускал ее из виду».

Наконец она вышла в соседнюю с залой комнату, я подошел к ней и пред­ложил выпить за ее здоровье. Она ответила, что в ее стакане пусто, но перед ней стоял полный стакан. «Это не мой»,— отмахнулась она и принялась оживленно беседовать с соседом. Сердце во мне перевернулось от обиды, и я сказал, что нам надо объясниться. Она взяла обе мои руки в свои и про­говорила с мольбой: «Только не сегодня, не сейчас». Я совсем растерялся и вернулся к танцующим. Вскоре в залу вернулась и Эдварда, и я спросил, отчего она вдруг так загрустила, а она ответила, что хочет, чтобы все по­скорее ушли, но не я, я должен уйти последним. От этих слов я опять ожил.

Дочь пробста подошла ко мне и завела со мной беседу, но мне было со­всем не до нее, и я отвечал ей отрывисто и нарочно отводил от нее глаза, ведь это она говорила о моем зверином взгляде.

Прошел еще час, доктор опять завладел всеобщим вниманием, дамы теснились вокруг него. «Не он ли мой соперник?» — подумал я, и тут же вспомнил о его хромой ноге и обо всей его жалкой фигуре. Я вконец из­мучился и решил, что раз этот человек мой соперник, я должен всячески его отличать и принуждал себя громко хохотать, что бы тот ни сказал.

«— Я влюблен в сей мир,— говорил доктор.— Я держусь за жизнь рука­ми и ногами. Но раз уж смерти не миновать, я надеюсь в царствии небесном заполучить местечко где-нибудь над самым Лондоном или Парижем, чтоб слушать гул толпы во веки вечные, во веки вечные. Великолепно! — крикнул я и закашлялся от смеха, хоть нисколько не был пьян. Эдварда тоже казалась в восхищенье».

Когда все начали расходиться, я сел в угловой комнатушке и стал ждать. Гости, прощаясь, выходили на крыльцо, доктор тоже ушел, и скоро стихли все голоса. Сердце у меня гулко колотилось, я ждал, и вот вернулась Эдвар­да. Увидев меня, она сначала удивилась, потом сказала с улыбкой, что уми­рает от усталости. Я пошел к дверям.

Она пошла следом за мной в прихожую; хотя это было совсем лишнее. Она стояла в дверях и терпеливо ждала, пока я отыскивал ружье и сумку. «В углу стояла трость, я ее заметил, пригляделся и узнал — это была палка доктора. Эдварда видит, на что я смотрю, и заливается краской, по лицу ее ясно, что она тут ни при чем и о палке не подозревала. Проходит не меньше минуты. Наконец ее охватывает лихорадочное нетерпенье и совершенно вне себя она говорит: Ваша палка. Не забудьте свою палку.

И она берет докторскую палку и протягивает ее мне.

Я смотрел на нее, она стояла с палкой в руке, рука у нее дрожала. Чтоб положить этому конец, я взял палку и поставил ее обратно в угол. Я сказал: Это палка доктора. Не пойму, как хромой мог позабыть свою палку. Хромой, хромой! — крикнула она горько и подошла ко мне почти вплотную.— Вы-то не хромаете! Куда! Но если б вы даже и хромали, вы все равно его не стоите, вам до него далеко!

Я хотел ответить, ничего, ничего не приходило в голову, я молчал. Я низ­ко поклонился ей и попятился к дверям, потом на крыльцо. На крыльце я мгновенье постоял, глядя прямо перед собой, потом пошел».

Я брел домой очень медленно, то и дело оглядываясь. Раз доктор забыл свою палку, то вернется за ней этой дорогой. На опушке я остановился. Я ждал полчаса, наконец появился доктор; и, завидя меня, ускорил шаг. Он сказал, что идет за своей палкой, которую забыл в прихожей. «Сказать мне тут было нечего; но я придумал другое, я вытянул перед ним ружье, словно перед собакой, и крикнул: Гоп! — и принялся хлопать и свистать.

Мгновенье он боролся с собой, лицо его приняло престранное выраже­ние, губы сжались, глаза вперились в землю. Вдруг он остро глянул на меня, подобие улыбки осветило его черты, и он сказал: Ну зачем вам все это?

Я не отвечал; но его слова задели меня». Меня захлестнули стыд и тоска, его спокойная речь совершенно вышибла меня из равновесия. Я извинился, потом поспешил домой, в свою сторожку, и долго сидел на нарах, как вошел, с сумкой через плечо и с ружьем в руке. Странные мысли бродили у меня в голове. «Да, да, видите ли, если б я даже и хромал, я все равно не стою доктора, мне до него далеко, это подлинные ее слова… Я встаю посреди комнаты, взвожу курок, приставляю дуло к левой лодыжке и нажимаю на спуск. Пуля проходит ступню и впивается в пол. Эзоп коротко, перепуган­но лает».

Скоро в дверь постучал доктор, он хотел со мной поговорить. Увидев кровь, он испуганно спросил, что случилось. Я объяснил, что ружье случай­но выстрелило. Он неотрывно смотрел на мой простреленный сапог и на струйку крови, потом положил палку и стал снимать перчатки. Сидите-ка тихо, надо снять сапог. То-то мне показалось, что я слышу выстрел.

Глава 18

Как же я жалел потом об этой глупости! Я ничего не добился; только обрек себя на терзания и неудобства. Моей прачке пришлось покупать мне еду и вести мое хозяйство, а доктор наведывался и лечил меня.

Однажды он все-таки завел разговор об Эдварде. «Я слушал ее имя, слушал, что она сказала или сделала, и это стало уже так не важно, он слов­но говорил о чем-то далеком и до меня не касающемся. До чего же скоро все забывается, думал я в изумлении». Я сказал, что уже несколько недель ее не вспоминал, потом спросил, что все-таки между ними было, хотя в глу­бине души боялся, как бы доктор не разоткровенничался. Переведя разговор на другое, я сидел и думал о том, что только что сказал.

Потом еще как-то зашел разговор об Эдварде, и я в шутку спросил док­тора, не посватался ли он к ней. Доктор ответил, что к Эдварде не сватают­ся, она сама берет, кого захочет. Он рассказал, что даже отец не найдет управы на эту двадцатилетнюю девчонку; она с виду его слушается, а сама делает, что хочет. Потом он добавил, что она называет мой взгляд взглядом зверя. «Но как только она почувствует себя в вашей власти, она тотчас ре­шит: ишь ты, как он смотрит на меня и воображает себя победителем! И тут же одним взглядом или холодным словом отшвырнет вас за тридевять зе­мель… У нее несчастный нрав, и он не дает покоя ее бедной головке. Когда она стоит и смотрит на море и скалы, …видно, как она несчастна; но она слишком горда и упряма и ни за что не расплачется. Она искательница при­ключений, у нее богатая фантазия, она ждет принца». Доктор напомнил мне историю с пятью талерами, которые якобы я отдал гребцу. Он рассказал похожую историю, произошедшую с ним, и заметил, что те пять талеров гребцу она, разумеется, дала сама. «Если б это сделали вы, она бы кинулась к вам на шею; еще бы — рыцарь без страха и упрека, не пожалевший столь значительной суммы за стоптанный башмак,— такую она нарисовала себе картинку, таковы ее понятия. А раз вы не догадались, она все и проделала сама от вашего имени. В этом она вся — безрассудная и расчетливая вместе». Он считал, что ей дано слишком много воли, она делает, что захочет, и слиш­ком избалованна. И всегда под рукой у нее есть кто-то, на ком она может проверять свое могущество. Доктор был уверен, что ее следует воспитывать, поэтому он нарочно обращается с ней как со школьницей, с девчонкой, рас­пекает ее, не пропуская случая поставить ее в тупик. А она упряма, ее это задевает; но она до того горда, что ни за что не покажет виду. Он год ее вос­питывал до моего появления, уже наметились кое-какие перемены к лучше­му, она стала похожа на человека, но появился я, и все пошло насмарку. Ей нельзя давать потачки, предупредил доктор: «один теряет терпенье, и за нее принимается другой; после вас, очень может быть, появится третий, кто знает». Я спросил, с какой стати он все это мне сообщил, и должен ли я по­мочь в воспитании Эдварды. Он продолжал, не слушая: «Она горяча, Как вулкан, …ждет своего принца, его все нет, она ошибается вновь и вновь, она и вас приняла за принца, у вас ведь взгляд зверя… Я видел, как она ломает руки в ожидании того, кто бы пришел, взял ее, увез, владел бы ее телом и душою. Но он должен появиться издалека, вынырнуть в один прекрасный день неизвестно откуда и быть непременно не как все люди». По мнению доктора, господин Мак снарядил экспедицию неспроста, однажды он уже отправлялся в подобное путешествие и вернулся в сопровождении некоего господина. Высказав все это, доктор попрощался и ушел.

Глава 19

Однажды я услышал голос Эдварды возле моей сторожки, и она не по­стучавшись толкнула дверь, вбежала и принялась смотреть на меня. «И вдруг все сделалось как прежде… Я все это тотчас заметил, и ее взгляд, ее смуглое лицо, и брови высокими дугами, и эти ее нежные руки — все так и полоснуло меня по сердцу, и у меня закружилась голова». Я встал, но она попросила меня сесть, сказав, что только сейчас узнала, что я прострелил себе нОгу не­сколько недель назад, а ей никто и слова не сказал. Она вся подалась ко мне, она стояла так близко, я чувствовал на своем лице ее дыханье, протянул к ней руки, но она отпрянула, хотя в ее глазах еще стояли слезы. Я объяснил, что это был несчастный случай, я неправильно держал ружье. Она задумчиво кивнула, потом спросила, почему же я попал именно в левую ногу. Я париро­вал, что это случайность. Она смотрела на меня и о чем-то сосредоточенно думала. Мы поговорили еще несколько минут. Я спросил: Когда вы вошли, у вас было растроганное лицо, ваши глаза сияли, вы протянули мне руку. А теперь глаза у вас опять погасли. Что я сказал или сделал такого, чем вам не угодил?

«Она глядела в окно на далекую черту горизонта, стояла, и задумчиво глядела прямо перед собой, и ответила мне, не обернувшись в мою сто­рону: Ничего, Глан. Так, мало ли какие могут прийти в голову мысли. …Не забудьте, один дает мало, но и это много для него, другой отдает все, и ему это нисколько не трудно; кто же отдал больше?»

Она пожелала мне выздоравливать и протянула мне руку на прощание. «Но вот тут-то мне и не захотелось подавать ей руку. Я встал, заложил руки за спину и низко поклонился; так я поблагодарил ее за любезный визит. Простите, что не могу проводить вас,— сказал я».

Когда она ушла, я сел и долго думал о том, что только что произошло. Потом написал друзьям письмо с просьбой, чтобы мне выслали мундир, сделать это мне как-то посоветовал доктор.

Глава 20

И вот я смог наконец выйти в лес. «Я счастлив и еле держусь на ногах, всякая тварь разглядывает меня; на листьях сидят жуки, жужелицы на тропках. Как меня встречают! — подумал я. Каждой порой чувствовал я душу леса, я плакал от любви, радовался несказанно, я изнемог от благодарности. Лес ты мой милый, мой дом, здравствуй,— хочется мне сказать от всего сердца…»

В полдень я сел в лодку и пристал к небольшому островку далеко в море. «Тут росли лиловые цветы на долгих стеблях, они доходили мне до колен, я пробирался в невиданных зарослях, по малиннику и чертополоху; зверья тут не было никакого, и нога человека, верно, еще не ступала тут. Море гнало к берегу легкую пену и осеняло меня шорохом, где-то далеко у Эгге- хольмов расшумелись береговые птицы. И со всех сторон море, море, оно словно сжимало меня в объятьях. Будьте же благословенны жизнь, и земля, и небо, будьте благословенны мои враги».

Я подошел к пристани, вышел на берег и направился домой. ПообеДав, я снова пошел в лес. «Легкий ветерок овевает мне лицо. Здравствуй, милый, говорю я ветерку, который дует мне в лицо, здравствуй; каждая жилка моя на тебя не нарадуется!»

Меня одолевает усталость, и я засыпаю. «И что-то странное творится со мной, и кровь вдруг ударяет мне в лицо; я чувствую, будто кто целует меня, и поцелуй горит на моих губах. Я озираюсь — нигде никого. …Трава шуршит, верно, лист упал на землю, а может быть, это шаги. …Здесь броди­ла Изелина, здесь склонялась она на мольбы охотников в желтых сапогах и зеленых накидках. Жила в своей усадьбе в полумиле отсюда, сидела у окошка и слушала, слушала, как звенит по округе охотничий рог; это было в дни прапрадедов… Олень, волк, медведь водились в лесу, и охотников было немало; при них она росла, и каждый ее дожидался. Тому довелось увидеть ее взор, тот услыхал ее голос; но однажды ночью не спалось одному молод­цу, и он не стерпел, просверлил стену в горнице Изелины и увидел ее бар­хатный белый живот. По двенадцатому ее году сюда приехал Дундас. Он был родом шотландец, он торговал рыбой и владел множеством кораблей. У него был сын. Когда Изелине минуло шестнадцать лет, она увидела мо­лодого Дундаса. Он стал ее первой любовью…

И что-то странное творится со мной. Голова у меня клонится; я закрываю глаза, и снова на моих губах поцелуй Изелины… Но все клонится и клонит­ся моя голова, и я падаю в сонные волны». И во сне я снова слышу голос Изелины, она рассказывает мне о своей первой любви и о первой ночи с Дундасом. Потом она обещает рассказать и о Свене Херлуфсене, к кото­рому она сама приплывала на лодке тихими летними ночами, и о Стаммере, священнике, и обо всех, кого она любила. Сквозь дрему я слышу, как в Си- рилунне поет петух, и просыпаюсь.

Я весь горю, я иду домой. Утро, петухи все кричат и кричат в Сирилун- не. У сторожки стоит женщина, это Ева, она собралась по дрова. «Она такая молоденькая, сама как веселое утро, грудь ее тяжело дышит, ее золотит солнце. Вы только не подумайте…— начала она и запнулась. Что — не подумайте, Ева? Что я нарочно пришла сюда. Просто я шла мимо…

И лицо ее заливается краской».

Глава 21

Больная нога часто беспокоила меня, особенно ночью. Она не давала мне спать, а к перемене погоды ее ломило. Так тянулось долго, но хромым я не остался.

Проходили дни. Господин Мак вернулся из своего путешествия. Без предупреждения отобрал у меня лодку, а ведь охотничий сезон еще не на­чался, и стрелять нельзя было. Доктор объяснил, что к Маку приехал гость, он изучает морское дно, и его каждый день вывозят в море, а вечером до­ставляют на берег. «Приезжий был финн, господин Мак познакомился с ним по чистой случайности на борту парохода, он приехал со Шпицбергена и привез собранье раковин и морских зверушек, его называют бароном. Ему отвели залу и соседнюю с ней комнатку в доме господина Мака. К нему очень внимательны».

Тогда я отправляюсь в Сирилунн под предлогом, что Эдварда, возмож­но, накормит меня ужином. Эдварда была в новом платье, она словно бы выросла. Господин Мак понял, что я пришел узнать насчет лодки, и пред­ложил мне взять другую, более старую, ведь новая нужна их гостю, барону и ученому. Еще он добавил, что свободного времени у того нет, он весь день работает и возвращается к вечеру, и если мне интересно познакомиться, то я мог бы его дождаться, он скоро будет.

«Пришел барон. Маленького роста человек, лет сорока, длинное, узкое лицо, выдающиеся скулы, бедная черная бороденка. Взгляд за сильными очками острый и пронизывающий. Пятизубая корона, такая же, как на ви­зитной карточке, была у него и на запонках. Он слегка сутулился, и худые руки покрыты синими жилами, а ногти словно из желтого металла». Госпо­дин Мак попросил его рассказать о раковинах и морских обитателях, и он с готовностью согласился. Рассказывая, он то и дело поднимал к переноси­це указательный палец и поправлял золотые очки в толстой оправе. Госпо­дина Мака в высшей степени заинтересовали его разъяснения. Так прошел час. Внезапно барон спросил о несчастном случае с моей ногой. Я поинте­ресовался, кто рассказал господину барону о моем неудачном выстреле. Эдварда покраснела до корней волос. Тоска давила меня много дней подряд, но у меня вдруг потеплело на душе.

Я откланялся. Эдварда равнодушно протянула мне руку. А господин Мак был увлечен беседой с бароном. Он говорил про своего деда, консула Мака. «Я вышел на крыльцо, никто не проводил меня. Проходя, я бросил взгляд на окна залы, там стояла Эдварда, высокая, прямая, она обеими ру­ками отвела гардины и смотрела в окно. Я даже не поклонился, все разом вылетело у меня из головы, смятенье охватило меня и погнало прочь». Да когда же все это кончится! Меня вдруг бросило в жар, и я застонал в бес­сильной злобе. Неделю, не более, я пользовался милостью Эдварды, пора бы и опомниться. «А сердце все не устанет звать ее, и о ней кричат дорожная пыль, воздух, земля у меня под ногами».

Я пришел в сторожку, приготовил рыбу и поел.

Глава 22

Прошла неделя. Я попросил лодку у кузнеца и питался рыбой. Эдварда и приезжий барон все вечера проводили вместе. Я видел их однажды возле мельницы, в другой раз они прошли мимо моей сторожки, и я отпрянул от окна и на всякий случай запер дверь на засов. «Я увидел их вместе, и это не произвело на меня никакого впечатления, ровным счетом никакого, я толь­ко пожал плечами. Еще как-то вечером я столкнулся с ними на дороге, мы раскланялись, я выждал, пока поклонится барон, а сам лишь двумя пальца­ми тронул картуз, чтоб выказать нережливость. Когда мы поравнялись, я замедлил шаг и равнодушно смотрел в их лица».

Прошел еще день, но тоска не отпускала мое сердце. Даже серый камень возле сторожки как-то безнадежно и горько глядел на меня, когда я к нему приближался. Левую ногу мою ломило к дождю. Я подумал, что надо за­пастись едой, пока стоит погожая пора.

Я взял Эзопа, захватил рыболовные снасти и ружье и отправился к при­стани. Тоска мучила меня больше обычного. Я спросил у одного рыбака, когда придет почтовый пароход, а с ним и мой мундир, и узнал, что через три недели.

Я поплыл к своей отмели. Стало совсем душно, мошкара роилась туча­ми, удил на две удочки, и улов был славный. На обратном пути я подстрелил двух чистиков.

Когда я причалил к пристани, то встретил кузнеца, он сказалал, что господин Мак задал ему работы до полуночи. Я подумал про себя, что это хорошо, и пошел домой мимо дома кузнеца. Ева была одна, и я сказал ей, что соскучился: «Я пришел только одним глазком на тебя взглянуть, мне так хорошо с тобою, девочка ты моя. Ты такая молодая, у тебя такие добрые глаза, до чего же ты милая». Она смутилась, хотела отвернуться, но потом обняла меня.

Время шло, мы болтали о том и о сем, сидя на длинной скамье, и я все заговаривал про Эдварду, пока Ева тихо сказала: «Давай совсем не будем разговаривать, просто так посидим». Она погладила меня по волосам, в глазах ее светилась доброта. Я прижал ее к себе, сказал, что чувствую, как люблю ее все сильней, и предложил уехать вместе со мной. Она согласилась. Мы сжи­маем друг друга в объятьях, и уже не помня себя она предается мне.

Час спустя я целую Еву на прощанье и ухожу. В дверях я сталкиваюсь с господином Маком. Его передергивает, он стоит на пороге и ошалело смотрит в комнату. Он явно не ожидал меня тут застать. Ева сидит не шелохнувшись. Прийдя в себя, господин Мак спокойно напомнил мне, что с первого апреля до пятнадцатого августа запрещается стрелять в расстоянии менее четверти мили от мест, где гнездятся гагары, а сегодня ему передали, что я нарушил запрет, стреляя там, где стрелять запрещено. Опешив, я сказал:

«—Я и в мае стрелял из обоих стволов на том же приблизительно месте. Это произошло во время прогулки к сушильням. И по личной вашей просьбе. То дело другое,— отрубил господин Мак. Ну так, черт побери, вы и сами прекрасно знаете, что вам теперь де­лать! Очень даже знаю,— ответил он.

Ева только и ждала, когда я пойду, и вышла следом за мною, покрылась платком и пошла прочь от дома, я видел, как она свернула к пристани. Го­сподин Мак отправился в Сирилунн. Я все думал й думал. До чего же лов­кий выход нашел господин Мак! И какие колючие у него глаза! Выстрел, два выстрела, два чистика, штраф, уплата. И, стало быть, все, все кончено с господином Маком и его семейством. Все, в сущности, сошло как нельзя глаже, и так быстро…»

Начался дождь, упали первые нежные капли. Сороки летали над самой землей, и поднялся сильный ветер.

Глава 23

Любую мелочь, любой пустяк из того, что случилось в тот день и завтра, я хорошо помню. Ох, и скверно же мне пришлось…

Я сижу не шевелясь под скалой, на море буря, а мне так спокойно, от­того что я надежно укрыт от дождя, а он все льет и льет. Я рад, что я один, что никто не видит моих глаз. Я застегнул куртку и благодарил бога за то, что она у меня такая теплая. Время шло, я задремал.

Дело к вечеру, я иду домой, дождь все льет. И вот неожиданность — передо мной на тропинке стоит Эдварда, промокшая до нитки, и улыбается. Меня охватывает злость, я иду, не обращая никакого внимания на ее улыб­ку. Она поздоровалась, я игриво ответил. Ее передергивает от этой игриво­сти, но она улыбается и робко предлагает укутаться в ее платок. Я морщусь от злобы и предлагаю в ответ свою куртку, стаскивая ее с себя. Она закри­чала, чтобы я, бога ради, скорее надел куртку, и я зло натянул ее на себя. Тогда Эдварда просительно произнесла, что хотела мне что-то сказать. Я не дал ей говорить и был готов оборвать ее снова, как только она раскро­ет рот. Мы смотрим друг на друга, у нее страдальчески передергивается лицо, а я отвожу глаза и ухожу.

«Тогда она кричит, кричит в голос: Нет, не разрывай мне сердце. Я пришла к тебе, я ждала тебя тут и улыбалась, когда тебя увидела. Вчера я чуть рассудка не лишилась, я ду­мала все об одном, мне было так плохо, я думала только о тебе. Сегодня я сидела у себя, кто-то вошел, я не подняла глаз, но я знала, кто это. «Я вчера прогреб полмили»,— сказал он. «Не устали?» — спросила я. «Ну как же, ужасно устал и натер пузыри на ладонях»,— сказал он; он был этим очень огорчен. А я думала: нашел, чем огорчаться! Потом он сказал: «Ночью у меня под окном шептались; это ваша горничная любезничала с приказчи­ком». «Да, у них любовь»,— сказала я. «Но ведь в два часа ночи!» — «Ну и что же? — спросила я, помолчала и прибавила: — Ночи у них не отнять». Тогда он поправляет свои золотые очки и замечает: «Однако не кажется ли вам, что шептаться под окном посреди ночи не совсем прилично?» …Я не ответила, мысли мои были далеко. Он положил мне на колени шкатулку, я раскрыла ее, там лежала брошка. На брошке была корона, я насчитала в ней десять камешков… Глан, она у меня тут, хочешь посмотреть? Она вся раздавлена, вот подойди, посмотри, она вся раздавлена… «Ну, а зачем мне эта брошка?» — спросила я. «Для украшения»,— ответил он. Но я протяну­ла ему брошку и сказала: «Оставьте меня, я думаю о другом»,— «Кто же он?» — «Охотник,— ответила я,— Он подарил мне лишь два чудесных пера на память. А брошку свою вы заберите себе». Но он не взял брошку. Только тут я на него поглядела, глаза его пронизывали меня насквозь. «Я не возьму брошку, делайте с ней, что вам угодно, хоть растопчите»,— сказал он. Я вста­ла, положила брошку под каблук и раздавила. Это было утром… Четыре часа я бродила по дому, в полдень я вышла. Он ждал на дороге. «Куда вы?» — спросил он. «К Глану,— ответила я,— я попроШу его не забывать меня…» С часу я ждала тебя тут, я стояла под деревом и увидела, как ты идешь, ты был точно бог. Я смотрела, как ты идешь, я видела твою походку, твою бо­роду и твои плечи, как я любила все в тебе… Но тебе не терпится, ты хочешь уйти, поскорее уйти, я не нужна тебе, ты на меня не глядишь…

Я стоял. Когда она умолкла, я снова пошел. Я слишком намучился, и я улыбался, я одеревенел. Ах да,— бросил я, приостанавливаясь,— Вы ведь хотели мне что-то сказать?

И вот тут-то я надоел ей. Сказать? Но я уже все сказала. Вы что, не слышали? Нет, мне нечего, нечего больше вам сказать…

Голос ее странно дрожит, но это не трогает меня».

Глава 24

Наутро, когда я вышел из дома, Эдварда снова стояла у дорожки. Я мол­ча поклонился. Ночью я все обдумал и решил, что больше не дам этой своевольной девчонке морочить мне голову. Притом мне показалось, что насмешничая и выказывая ей равнодушие, я поднялся в ее глазах и уязвил ее. Но Эдварда, сама не своя, бросилась мне навстречу и спросила, правда ли, что я был вечером у кузнеца, когда Ева была дома одна.

Я опешил. Оказывается, это отец ей рассказал. Тогда я сказал, что Ева не раз беседовала со мной в моей сторожке, и снова бросил Эдварде не­сколько колкостей. Глаза ее вспыхнули гневом, и она крикнула, что барон, по крайней мере умеет себя вести, а я смешон и несносен, а потом добавила: «Пускай Ева за вами и смотрит. Вот жаль только, она замужем, так что вас можно поздравить с удачным выбором». «Как жестоко она это сказала! Мне так больно, я чуть не упал, будто она ударила меня». Я стоял и думал: не­ужто Ева замужем? А Эдварда пообещала выйти замуж за барона, день и ночь думать о нем. Она пошла прочь от сторожки, сделала несколько быстрых шажков, обернулась, белая как полотно, и простонала: «Запомни, что я сказала: я люблю его. Пускай приходит твоя Ева, ох, господи, пускай ее приходит, до чего же мне это все равно. Мне бы только поскорей уйти отсюда… И не смей попадаться мне на глаза».

Глава 25

«Пустое, тихое небо, ночи прохладны, звонкие звуки, легкие шумы ходят полями и лесом. Покойно раскинулся божий мир… Бабье лето… Тропки располосили желтый лес, что ни день, нарождается по новой звезде, месяц плавает тенью, золотой тенью, обмокнутой в серебро…»

Я поговорил с Евой, сказав, что раз она замужем, между нами все кон­чено. Она очень удивилась, так как думала, что я все знаю и все стискивала мою руку, но я был непреклонен.

После нашего разговора прошло три дня. Я встретил Еву с тяжелой вязанкой дров.

«— Положи вязанку, Ева, дай мне глянуть в твои глаза. Они синие, как и прежде?

Глаза у нее были красные. Ну улыбнись же, Ева! Я не могу больше тебе перечить, я твой, я твой…

Вечер. Ева поет, я слушаю ее песню, к горлу подкатывает комок… И она поднимается на цыпочки, чтобы меня обнять, ведь она такая маленькая. … И так чудесно сияет ее лицо. Ева, ты говорила с господином Маком? Один раз. О чем же вы говорили? Он к нам переменился, заставляет мужа день и ночь работать на пристани, меня тоже заставляет работать без отдыха. Он задает мне мужскую работу.

Ева смотрит в землю. Отчего он так, Ева? Оттого, что я люблю тебя. Но откуда он мог это узнать? Я ему сказала…

И голос ее дрожит, словно тонкая песенка.

А листы все желтеют, дело к холодам, народилось много новых звезд, месяц кажется уже серебряной тенью, обмокнутой в золото. Еще не при­мораживало, только прохладная тишь стояла в лесу, и повсюду жизнь, жизнь. Всякое дерево призадумалось. Поспели ягоды.

Потом наступило двадцать второе августа, и были три ночи, железные ночи, когда по северному календарю лету надо проститься с землей и уже пора осени надеть на нее свои оковы».

Глава 26

Первой ночью еще не подморозило. Сквозь мутную мглу были едва видны звезды и серп месяца. Я отправился в лес с ружьем и собакой и раз­вел костер. Мне было так хорошо, и я вслух благословлял одинокую ночь в лесу, темноту и шепот Пана в листве, весь блаженный покой земного цар­ства, говоря: «Благодарю за одинокую ночь, за горы! За гул моря и тьмы, он в моем сердце. Благодарю и за то, что я жив, что я дышу, за то, что я живу в эту ночь! Что это там, на востоке, на западе, что это там? Это бог идет по пространствам! Тишь вливается в мои уши. Это кровь кипит у вселенной в жилах, это работа кипит в руках у творца, я и мир у него в руках. Костер озаряет блестящую паутинку, из гавани слышен всплеск весла, вверх по небу ползет северное сиянье. От всей своей бессмертной души благодарю за то, что мне, мне дано сидеть сейчас у костра!»

Я вслушался, никто ли не слыхал меня. Все было тихо, только глухо упала на землю сосновая шишка. Высоко стоит месяц, костер дрожит, до­горает, скоро совсем загаснет. И на исходе ночи я иду домой.

Вторая железная ночь, та же тишь и теплынь. Я смотрю на огонь и ду­маю, пламя слепит мне глаза, а я не чувствую. Эзоп поднимает голову и слушает, он слышит шаги. Из-за деревьев выходит Ева, Эзоп узнал ее и склонил голову на бок. Она жалеет меня и молчит, а я говорю ей, что люблю желанный сон, что приснился мне однажды, люблю ее и этот клочок земли. Потом я пожаловался, что встретил сегодня одну девушку, она шла рука об руку со своим милым, прикидываясь, будто меня не узнает, и едва удерживалась от смеха, глядя на меня.

«— Она ветреница; но над чем было смеяться? Господи, ну что я ей сделал?

Ева отвечает: Это гадко — смеяться над тобой. Нет, не гадко! — кричу я.— Не смей на нее наговаривать, она никогда ничего не делает гадкого, она совершенно права, что надо мной посмеялась. О, проклятье, да замолчи же ты, и оставь меня в покое, слышишь!

И Ева испуганно умолкает. Я смотрю на нее и тотчас жалею о своих грубых словах, я бросаюсь перед ней на колени и ломаю руки. Иди домой, Ева. Больше всего я люблю тебя, неужели бы я стал лю­бить какой-то сон, сама посуди? Я просто пошутил, а люблю я тебя. Только теперь иди домой, я приду к тебе завтра; помни, я ведь твой, смотри не за­будь об этом. Доброй ночи.

И Ева идет домой».

Третья ночь была самая трудная. Воздух еще держит дневное тепло, ночь словно парное болото. Я опять разложил костер и снова беседовал с Евой.

«— Видишь ли, Ева, надежда очень странная вещь, да, удивительная это вещь — надежда. Выходишь утром на дорогу и надеешься встретить чело­века, которого любишь. И что же? Встречаешь? Нет. Отчего же? Да оттого, что человек этот в то утро занят и находится совсем в другом месте… Ева, поразительная это вещь — надежда. Вот я, например, все надеюсь, что за­буду человека, которого не встретил нынче утром. Как странно ты говоришь. Уже третья железная ночь. Обещаю тебе, Ева, завтра я стану совсем другим человеком. А теперь я побуду один, ладно? Завтра ты меня не узна­ешь, я буду смеяться и целовать тебя, девочка моя хорошая. Подумай, ведь всего одна ночь, и я стану другим человеком, всего несколько часов, и я стану другим. Доброй ночи, Ева».

Ева уходит, а я ложусь поближе к костру и смотрю на огонь. Еловая шишка падает с ветки, падает один сухой сучок, потом другой. Я закрываю глаза, меня одолевает тишина.

Так проходит несколько минут. «Поднимается ветер, странный, нездеш­ний, незнакомое дыханье. …Ветер зовет меня, душа моя согласно отклика­ется на зов, меня словно поднимают, я будто отрываюсь от самого себя, меня прижимают к невидимой груди. Слезы выступают мне на глаза, я дрожу. Бог стоит где-то рядышком и смотрит на меня. Так проходит еще несколько минут. Я оборачиваюсь, странное дыханье исчезло, и я вижу словно спину уходящего духа, он неслышно ступает по лесу, прочь, прочь…»

Обессиленый, я скоро заснул. Проснувшись, я подумал, что в последнее время был жалок, ходил будто в горячке, меня мучила тоска, и теперь с этим покончено.

Глава 27

Наступила осень. Стоят холодные дни, я охочусь, рыбачу и пою песни в лесу. Иногда с моря поднимается густой туман и затягивает все. В один такой день я долго бродил по лесу и вышел прямо к дому доктора. У него были гости, молодежь танцевала и веселилась. Я увидел, как подъехала коляска, в которой сидела Эдварда. При виде меня ее передернуло. Я хотел сразу уйти, но доктор меня удержал. Эдварда была странно бледна. Внача­ле ее тяготило мое присутствие и она опускала глаза, но потом освоилась.

Эдварда пригласила всех к себе на завтрашний вечер по случаю отъезда барона. Мне она сказала, чтобы я был непременно и не вздумал в последнюю минуту прислать записку с извинениями. Вскоре она уехала.

«Я был так тронут ее внезапным дружелюбием, я так обрадовался, мне захотелось спрятаться подальше от людских глаз. …До чего же она была ко мне хороша, до чего хороша! Как же мне теперь отблагодарить ее? У меня ослабли руки, по ним прошелся сладкий холодок». Скоро я попрощался с доктором и его гостями и пошел домой. Меня шатало от радости, и слезы выступили на глазах. Я выбрал путь мимо пристани и спросил, не ждут ли завтра почтового парохода. Но он будет только на следующей неделе. Я по­спешил к себе и привел в порядок лучший свой костюм. Покончив с костю­мом, я прилег на нары. Вдруг меня осенило, что это новая выходка Эдварды, и меня бы и не пригласили, не окажись я случайно рядом, когда звали дру­гих. К тому же она яснее ясного дала мне понять, что приходить мне не следует и чтобы я послал записку с извинениями.

Всю ночь я не спал, а утром пошел в лес. Я решил не ходить в Сирилунн и не посылать записку. Густой туман навалился на горы, изморось осела на моей одежде, лицо окоченело. Порывами налетал ветер, темнело. Я много раз сбивался с дороги и выходил к незнакомым местам. Наконец я тщатель­но определил направление по компасу и пошел домой.

Через полчаса сквозь туман я услышал музыку. Оказалось, что я вышел прямо к дому господина Мака. Мой компас привел меня как раз к тому месту, которого я избегал. Я не знал, что и подумать. Может быть, это про­сто судьба? Тут меня окликнул доктор и пригласил в дом.

Глава 28

Весь вечер меня не покидало горькое чувство, что мне не следовало сюда приходить. Эдварда едва поздоровалась со мной, все остальные почти не заметили моего появления. Музыка и голоса оглашали весь дом. В пяти комнатах толпились гости, танцы шли еще и в большой зале. Когда я при­шел, все уже отужинали. Служанки разносили стаканы вина, сигары, труб­ки, пирожное и фрукты. Поняв, что напрасно явился, не мог же я сразу встать и уйти, и потому стал пить и напился допьяна. Ева помогала на кух­не, я заметил ее в приоткрытую дверь.

Господин Мак был во фраке и выглядел превосходно. Он держался любезно, сновал среди полусотни гостей, шутил и смеялся, иногда даже пускался танцевать. Глаза у него блестели таинственно. Барон тоже надел фрак, его окружили вниманием, хоть держался он тихо и скромно. Он был занят одной Эдвардой и не с нее сводил глаз. Я не мог побороть свою не­приязнь к нему, поэтому отворачивался с унылой и глупой миной.

Болтая с одной светловолосой барышней, я рассказал какую-то историю, и она засмеялась. Когда же оглянулся, за моей спиной оказалась Эдварда, бросившая на меня благосклонный взгляд. Потом заметил, как она увлекла светловолосую барышню в сторону, чтобы выведать, что я говорил. Меня ободрил взгляд Эдварды, у меня сразу отлегло от сердца.

Когда я стоял на крыльце, в прихожей показалась Ева, она что-то несла. Увидев меня, вышла на крыльцо, быстро погладила меня по руке, улыбнулась и тотчас исчезла. Мы не сказали друг другу ни слова. Вернувшись в комна­ты, я увидел Эдварду, та стояла и смотрела прямо на меня. Она тоже не сказала ни слова. Я пошел в залу.

«— Представьте, лейтенант Глан развлекается тем, что назначает при­слуге свиданья на крыльце,— вдруг громко сказала Эдварда. Она стояла в дверях. Многие ее слышали. Она смеялась, словно отпустила веселую шутку, но лицо у нее было совершенно белое.

Я не стал ничего отвечать, пробормотал только: Это случайность, она просто вышла, и мы столкнулись».

Прошло около часа. Одна дама опрокинула стакан на платье, и Эдварда

тотчас же закричала, что опять я виноват, хотя стоял в другом конце залы. Тогда я снова принялся пить. Дамы по-прежнему толпились вокруг барона, любопытно поглядывая на его запонки с баронскими коронами, а он рас­сказывал им о своих коллекциях. Даже доктор померк рядом с ним. Зато стоило заговорить Эдварде, он был начеку, поправлял ее с видом невозму­тимого превосходства, подпускал тонкие шпильки.

Я присел на диван побеседовать с молоденькой приходской учительни­цей. Эдварда остановилась возле нас и внезапно сказала: Извините, господин лейтенант, что я застигла вашу милость на крыль­це. Больше это не повторится.

Я вспомнил доктора и надменно пожал плечами, как это сделал бы он. Со злым лицом она добавила: Отчего вы не на кухне? Ева там. Думаю, и вашей милости следовало бы отправиться туда,— И посмотрела на меня с ненавистью.

Я ответил, что мне почудилось, будто она гонит меня на кухню, но это, конечно, недоразумение. Она обдумала мои слова и проговорила, задыхаясь: Никакого недоразумения, господин лейтенант, вы поняли меня пра­вильно, я гоню вашу милость на кухню. Эдварда! — вскрикнула перепуганная учительница.

Я потерял власть над собой и хотел уйти. Меня удержал доктор, рас­сказавший, что Эдварда только что громко объявила, что без ума от меня, бросая пламенные взоры.

Я засмеялся, подошел к барону, наклонился к нему совсем близко, слов­но хотел ему что-то сказать, и плюнул ему в ухо. Он оторопел, уставился на меня, а потом доложил о происшедшем Эдварде. «Она, конечно, вспомнила о своем башмачке, который я швырнул в воду, о чашках и стаканах, которые я имел несчастье перебить, обо всех прочих моих преступлениях против хорошего тона; ясно, что вое это всплыло в ее памяти. Мне сделалось стыд­но, все было кончено, со всех сторон я встречал испуганные и недоуменные взгляды, я проскользнул к дверям и покинул Сирилунн, не откланявшись, не поблагодарив».

Глава 29

Я решил, что заряжу ружье, поднимусь в горы и громко выстрелю в честь отъезда барона. «Я просверлю глубокую дыру в скале, я заложу туда мину и взорву гору в честь его и Эдварды. И огромная глыба сорвется и рухнет в море, когда мимо пройдет пароход барона. Я знаю такое местечко, ложби­ну в скале, по ней уже не раз падали камни и проложили прямой путь к морю».

Кузнец выточил мне два бура.

Ева делает мужскую работу, перевозит мешки с зерном и мукой. Каждый вечер я встречаю ее, и нежно сияет ее улыбка. Она пообещала уехать со мной и пожаловалась, что господин Мак с каждым днем все строже и строже кричит на нее, а вчера схватил за руку и стал весь серый от злости. Он угрожал спровадить Глана отсюда. Закрыв глаза, Ева бросается мне на шею. Она вся дрожит. Я унес ее в лес.

Глава 30

Осенний воздух ясен, как стекло. Улетели перелетные птицы, серые скалы в кровавых пятнах березовой листвы. Я сижу в горах и закладываю мину. Эзоп удивленно глядит на меня. Сердце у меня то и дело радостно обрывается.

Вечером я кладу буры и молоток под камень, собираясь передохнуть. Все спит, горы бросают огромные тени. Полнолуние. «Луна словно огненный остров, словно круглая медная загадка, а я плутаю вокруг да около и дивлюсь на нее». Эзоп вскакивает, чем-то встревоженный, потом внюхивается, глядя в долину. Он повизгивает и тянет меня зубами за куртку. Когда я встаю, он бросается вниз со всех ног. В небе над лесом я вижу зарево, ускоряю шаг и вижу костер, огромное пламя. Я делаю еще несколько шагов, стою и смо­трю, как горит моя сторожка.

Глава 31

Я тотчас понял, что пожар был делом рук господина Мака. Все сгорело, две ночи я провел под открытым небом. Потом занял заброшенную рыбачью хибарку у пристани, а щели заткнул сухим мхом. Снова у меня был кров, и я спал на охапке красного вереска, принесенного с гор. Эдварда прислала ко мне сказать, что узнала о моей беде и предлагает мне от имени своего отца пожить в Сирилунне. Меня удивило великодушие Эдварды, но я ни­чего не ответил. Слава богу, у меня есть крыша над головой, и я могу себе позволить никак не отвечать на приглашение Эдварды.

Потом я встретил ее на дороге вместе с бароном, они шли рука об руку. Я посмотрел им обоим в лицо и поклонился. Эдварда остановилась и спро­сила, почему я не хочу жить у них. Я ответил, что уже отделал свое новое жилье. Барон не торопясь двинулся дальше, а она поинтересовалась, пра­вильно ли поняла, что я не хочу больше ее видеть. Я поблагодарил ее’за приглашение.

«— Господи боже, да вы совсем не хотите меня видеть, Глан? — выгово­рила она вдруг.

Барон уже звал ее. Вас барон зовет,— сказал я, снова снял картуз и низко поклонился.

И я пошел в горы, к своей мине. Ничем, ничем меня уже не вывести из

себя. Я встретил Еву. Видишь! — крикнул я.— Господину Маку никак меня не спровадить. Он сжег мою сторожку, а у меня уже новый дом».

В руках у Евы было ведро с дегтем и кисть, господин Мак поставил лодку под горой и приказал Еве смолить ее.

Возле мины меня ждала неожиданность, здесь кто-то побывал. Я раз­глядел следы на гальке и опознал отпечатки длинных остроносых башмаков господина Мака. «Что он тут вынюхивает?»— подумал я, но никакое подо- зренье не шевельнулось во мне, и я принялся стучать по буру, сам не ведая, что творю.

Глава 32

За бароном пришел почтовый пароход, он привез мне мундир. Ящики барона с водорослями и раковинами грузят у пристани, к вечеру пароход уйдет.

Я беру ружье и побольше пороха набиваю в оба ствола. Сделав это, я иду в горы и закладываю порох. Ну вот, все готово. Я лег и стал ждать. Ждать пришлось не один час. Уже смерклось, когда раздался свисток, груз принят, и судно отходит. Лишь только из-за выступа чуть-чуть показался нос паро­хода, я поджег фитиль и отскочил подальше. Раздался взрыв, гора дрожит, и каменная глыба грохоча летит в пропасть. «Я хватаюсь за ружье и стреляю из одного ствола; эхо отвечает раскатистым залпом. Через мгновенье я раз­ряжаю второй ствол. Воздух дрожал от моего салюта, эхо множило его и посылало далеко-далеко, словно все горы громким хором кричали вслед уходящему пароходу. Немного спустя воздух стихает, эхо молчит, и опять на земле тишь. Пароход исчезает во мраке».

Весь дрожа, на подгибающихся ногах я спускаюсь с горы. Я выбрал самый короткий путь — по дымному следу, оставленному обвалом. Эзоп все время трясет мордой и чихает от гари. Когда я спустился к причалу, я уви­дел, что сорвавшейся глыбой раздавило лодку, и «Ева лежала рядом, вся разбитая, разодранная, сплющенная, и нижняя часть тела ее была изувече­на до неузнаваемости». Ева умерла на месте, и меня всего перевернуло.

Глава 33

Много дней потом я сидел в своей берлоге без еды. «Еву отвезли в цер­ковь на белой лодке господина Мака, я берегом прошел к могиле. Ева умер­ла. Ты помнишь ее девичью головку, причесанную как у монахини? Она подходила тихо-тихо, складывала вязанку и улыбалась. А видел ты, как за­горалось от улыбки ее лицо? Тихо, Эзоп, мне вспомнилось одно странное преданье». Это было во времена прапрадедов, во времена Изелины, когда священником был Стаммер: Девушка сидела в каменной башне, она любила одного господина. Тот господин был любил ее, но в один прекрасный день он увидел другую, и чувства его переменились. Он сказав: «Отдай мне свое сердце!» И она отдала. Она все отдавала ему, а он ее не благодарил. Другую любил он, словно раб, словно безумец. Она не дала ему ничего, а он ее бла­годарил. Она потребовала у него покой и разум, и он опечалился только, что она не попросила у него жизни. А девушку заточили в башню. Время шло, но она помнила его и вышивала на скатерти его имя, имя того, кто за­пер ее. За тридцать лет она его не забыла. Шло время, глаза ее ослепли, и через сорок лет она узнала, что он умер, и перестала дышать.

«Я хороню тебя, Ева, я смиренно целую песок на твоей могиле. Густая, алая нежность заливает меня, как я о тебе подумаю, словно благодать сходит на меня, как я вспомню твою улыбку. Ты отдавала все, ты все отдавала, и тебе это было нисколько не трудно, потому что ты была проста, и ты была щедра, и ты любила. А иной даже лишнего взгляда жалко, и вот о такой-то все мои мысли. Отчего? Спроси у двенадцати месяцев, у корабля в море, спроси у непостижимого создателя наших сердец…»

Глава 34

Шли дни. Однажды меня навестил господин Мак, глаза у него ввалились, лицо стало серое. Он заговорил про обвал, про этот несчастный случай, сказав, что это просто печальное стечение обстоятельств, моей вины тут никакой нет. Но я сказал, что пусть будет проклят тот, кому любой ценой хотелось разлучить меня с Евой, он своего добился. Господин Мак глянул на меня исподлобья и что-то пробормотал о богатых похоронах. Он отка­зался от возмещения за лодку, разбитую моим взрывом. В глазах его была ненависть. Я восхищался его самообладанием.

Я долго не видел Эдварду. Один раз я ее встретил в лавке, когда пришел купить хлеба, а она стояла за прилавком и перебирала материи. Я громко поздоровался, а она подняла глаза, но не ответила. Я решил при ней не спрашивать хлеба и спросил пороха и дроби. «Как выросла она за лето! Лоб задумчивый, выгнутые, высокие брови — будто две загадки на ее лице, и все движенья у нее стали словно более степенны. Я смотрел ей на руки, осо­бенное выраженье длинных тонких пальцев ударило меня по сердцу, я вздрог­нул». Я надеялся, что Эзоп, узная ее, подбежит к ней, а я бы тотчас окликнул его и попросил бы у нее извинения, но этого не случилось. Я заплатил, взял покупку и простился. Она подняла глаза, но и на этот раз не ответила. И я ушел без хлеба. Выйдя из лавки, я бросил взгляд на окно. Никто не смотрел мне вслед.

Глава 35

«Потом как-то ночью выпал снег, и в моем жилье стало холодно. Тут был очаг, на котором я готовил еду, но дрова горели плохо и от стен нещад­но дуло, хоть я и заделал их, как мог. Осень миновала, дни стали совсем короткие. Первый снег, правда, стаял на солнце, и опять земля лежала голая; но ночами пошли холода, и вода промерзала. …Люди непонятно затихли, примолкли, задумались, и глаза у них теперь не такие синие и ждут зимы. Уж не слышно больше выкриков с островов, где сушат рыбу, все тихо в га­вани, все приготовилось к полярной вечной ночи, когда солнце спит в море. Глухо, глухо всплескивает весло одинокой лодки. В лодке девушка». Это была Генриетта, ее я встретил летней ночью. Она слегка покраснела, при­стала к берегу, вышла и привязала лодку. Я приглашал ее к себе, но она молча прошла мимо. Наверное, зимой ее чувства уснули.

Глава 36

Я в первый раз надел мундир и отправился в Сирилунн. «Сердце у меня колотилось. Мне вспомнилось все, с того самого первого дня, когда Эдвар­да бросилась ко мне на шею и у всех на глазах поцеловала; и уж сколько месяцев она швыряется мной, как захочет, из-за нее у меня поседели во­лосы». Я подумал, что если бы она узнала тайну моего сердца, то вначале обнадежила бы меня, а потом снова оттолкнула. И в этом она вся.

Я шел по дороге и думал, что мундир должен произвести на нее неиз­гладимое впечатление. Я радостно вздрогнул, потом решил, что мне нет никакого дела до того, как она себя поведет.

Господин Мак встретил меня во дворе, глаза у него еще больше ввали­лись, лицо стало совсем серое. Он сказал, что мне напоследок не очень-то сладко пришлось; вот и сторожка сгорела, и улыбнулся. Мне вдруг подума­лось, что передо мной умнейший человек на свете. Эдварда сидела в гости­ной, она читала. «Когда я вошел, она на мгновенье оторопела при виде моего мундира, она смотрела на меня, склонив голову, как птица, и даже залилась краской. Рот у нее приоткрылся. Я пришел проститься,— выдавил я наконец.

Она тотчас встала, и я увидел, что слова мои оказали на нее свое дей­ствие. Глан, вы едете? Уже? Как только придет пароход.— И тут я хватаю ее за руку, за обе руки, на меня находит бессмысленный восторг, я вскрикиваю: — Эдварда! — и не отрываясь смотрю ей в лицо.

И тотчас она делается холодна, холодна и упряма. Все во мне раздража­ет ее, она выпрямляется, и вот уже я стою перед ней, словно милостыни прошу. Я выпустил ее руки, дал ей отойти». Я отворил дверь, будто собрал­ся идти, но она уже склонилась над книгой и читала. Никаких чувств не вызвало в ней наше прощанье. Я кашлянул. Она оглянулась и сказала не­доуменно, что подумала, будто я ушел, потом задумчиво попросила оставить ей Эзопа на память обо мне. Я не раздумывая ответил «да» и ушел.

В последнюю ночь я не спал и все думал, почему она попросила, чтоб я сам привел ей пса, может, хотела поговорить со мной, что-то сказать на­последок. Но я уже больше ничего от нее не жду. Вдруг она станет плохо обращаться с Эзопом, будет то ласкать его, то сечь плеткой. «Я подозвал Эзопа, потрепал его по загривку, прижал его голову к своей и взялся за ружье. Эзоп начал радостно повизгивать, он решил, что мы идем на охоту. Я снова прижал его голову к своей, приставил дуло ему к затылку и спустил курок.

Я нанял человека снести Эдварде труп Эзопа».

Глава 37

«Пароход отходил вечером. Я отправился на пристань^поклажу мою уже снесли на палубу. Господин Мак пожал мне руку и ободрил меня тем, что погодка великолепная, приятнейшая погодка, он и сам бы не прочь про­гуляться морем по такой погодке. Пришел доктор, с ним Эдварда; у меня задрожали колени. Вот, решили проводить вас,— сказал доктор.

И я поблагодарил.

Эдварда взглянула мне прямо в лицо и сказала: Я должна поблагодарить вашу милость за собаку.— Она сжала рот; губы у нее побелели».

Пароход отходил через полчаса. Я молчал. Эдварда беспокойно озира­лась, потом предложила доктору пойти домой. Она посмотрела на меня, не говоря ни слова, потом отвернулась. Когда я поднялся на палубу, доктор крикнул: «Прощайте!» Я взглянул на берег, Эдварда тотчас повернулась и торопливо пошла прочь, далеко позади оставив доктора, и скрылась из глаз. Сердце у меня разрывалось от тоски…

Пароход тронулся.

Глава 38

Я написал все это, чтобы скоротать время, вспомная то северное лето, когда я нередко считал часы, а время все равно неслось незаметно. Теперь все иначе, теперь дни стоят на месте. «Мне выпадает столько приятных минут, а время все равно стоит, просто понять не могу, почему оно стоит. Я в отставке, я свободен, как птица, сам себе хозяин, все прекрасно… Что до Эдварды, я о ней совершенно не думаю. Да и как тут не забыть, ведь прошло столько времени? И у меня наконец есть гордость. И если меня спросят, не мучит ли меня что, я твердо отвечу, нет, ничего меня не мучит…»

Моя собака Кора лежит и смотрит на меня. Тикают часы на камине, за открытыми окнами шумит город. В дверь стучат, и посыльный протягивает мне письмо, запечатанное короной. Я тотчас понимаю, от кого оно. В пись­ме нет ни слова, только два зеленых пера.

Я узнаю их, они напоминают мне о небольшом происшествии, каких так много было со мной на Севере. «И вдруг мне кажется, будто я вижу лицо, и слышу голос, и голос говорит: Пожалуйте, господин лейтенант, я возвращаю вашей милости эти перья!…

И день проходит, а время все равно стоит на месте.

Ну вот я и написал все это для собственного удовольствия и позабавил­ся, как мог. Ничто не мучит, не гнетет меня, мне бы только уехать, куда — и сам не знаю, но подальше, может быть, в Африку, в Индию. Потому что я могу жить только совсем один, в лесу».

Эпилогом к роману служит отдельно изданная новелла «Смерть Глана», события которой относятся к 1861 г. Это записки человека, который был с Гланом в Индии, где они вместе охотились. Именно он, спровоцированный Планом, выстрелил ему прямо в лицо, представив случившееся как несчаст­ный случай. Он нисколько не раскаивается в содеянном, потому что нена­видел Глана, который, казалось, искал гибели и в результате получил то, что хотел.