Особый эффект простоты в пушкинском романе в стихах. Наверное, никто лучше Пушкина не сумел охарактеризовать роман «Евгений Онегин».Его характеристика предельно точна и очень иронич­на. Со свойственным ему чувством собственного достоинства Пушкин умело и справедливо оценивает роман, «не взбираясь на катурны». Прими собранье пестрых глав,

Полусмешных, полупечальных,

Простонародных, идеальных,

Небрежный плод моих забав,

Бессонниц, легких вдохновений,

Незрелых и увядших лет,

Ума холодных наблюдений

И сердца горестных замет.

“Егений Онегин” — трудное произведение.Самая легкость стиха, Привычность содержания, знакомого с детства читателю, как ни странно  создают добавочные трудности в понимании пушкинского романа в  стихах.

Иллюзорное представление о «понятности» произведения скрывает от сознания современного читателя огромное число непонятных ему слов, выражений, фразеологизмов, имен, намеков, цитат.

Особенность и значение «Евгения Онегина» не только в том, что были найдены новый сюжет, новый жанр и новый герой, но и в новаторском отношении к художественному слову. Изменилось самое понятие художе­ственного текста. Роман в стихах — жанр, который автор отделяет и от фадиционного прозаического романа, и от романтической поэмы.

«Евгений Онегин» отличается особой манерой, воссоздающей иллю­зию непринужденного рассказа. «Забалтываюсь до нельзя», — говорит автор. Эта манера связывалась в сознании Пушкина с прозой («проза требует болтовни»). Однако эффект простоты авторского повествования создавался исключительно сложными поэтическими средствами. Пере­ключение интонаций, игра точками зрения, система ассоциаций, реми­нисценций и цитат, стихия авторской иронии — все это создавало ис­ключительно богатую смысловую конструкцию. Простота была кажу­щейся и требовала от читателя высокой поэтической культуры.

«Евгений Онегин» опирался на всю полноту европейской культур­ной традиции: от французской психологической прозы XVII—XVIII в. в. до романтической поэмы, также на опыты «игры с литературой» от Стер­на до «Дон Жуана» Байрона. Однако чтобы сделать первый шаг в миро­вой литературе, надо было произвести революцию в русской. И не слу­чайно «Евгений Онегин» — бесспорно, самое трудное для перевода и наиболее теряющее при этом произведение русской литературы.

Одновременно «Евгений Онегин» был итогом всего предшествую­щего пушкинского пути. Поэма «Кавказский пленник» и романтические элегии подготовили тип героя, «Руслан и Людмила» — контрастность и иронию стиля, дружеские послания — интимность авторского тона.

Поэтическое слово «Евгения Онегина» одновременно обыденно и неожиданно. Обыденно, так как автор отказался от традиционной стили­стики: «высокие» и «низкие» слова уравнены как материал. Оставляя за собой свободу выбора любого слова, Пушкин позволяет читателю наслаж­даться разнообразием речи, в которой есть и высокое, и простое слово.

Контрастное соположение слов, стихов, строф и глав, разрушение всей системы читательских ожиданий придают слову и тексту «Евгения Онегина» краски первозданности. Неслыханное дотоле обилие цитат, реминисценций, намеков до предела активизирует культурную память читателя. Но на все это накладывается авторская ирония. Она обнажа­ет условность любых литературных решений и призвана вырвать роман из сферы «литературности», включить его в контекст «жизни действи­тельной». Все виды и формы литературности обнажены, открыто явле­ны читателю и иронически сопоставлены друг с другом, условность любого способа выражения насмешливо продемонстрирована автором. Но за разоблаченной фразеологией обнаруживается не бездонная пусто­та романтической иронии, а правда простой жизни и точного смысла.

В романе постоянно идет диалог автора с читателем. Вот, например, авторское обращение к читателю в четвертой главе, открывающееся сло­вами: «Вы согласитесь, мой читатель… ». Этот эпизод романа отмечен острой иронией, переливами комической экспрессии: от притворного добродушия вначале до ядовитой насмешки в конце. Авторская мысль и слово как бы проникают здесь в чужую жизненную позицию, чтобы в итоге довести все до комического абсурда. Исследуется «житейский опыт — ум глупца».

Вы согласитесь, мой читатель.

Что очень мило поступил

С печальной Таней наш приятель;

Не в первый раз он тут явил

Души прямое благородство,

Хотя людей недоброхотство

В нем не щадило ничего:

Враги его, друзья его

(Что. может быть, одно и то же)

Его честили так и сяк.

Пушкинская мысль берет свой разбег с нарочитого парадокса — отождествления «врагов» и «друзей». Далее следует несколько ироничес­ких строк в адрес «друзей». И в друг автор как бы оглядывается на собе­седника:

А что? Да так Я усыпляю

Пустые, черные мечты.

Этот авторский жест несет в себе энергию живого разговорного сло­ва. И далее в ходе иронической беседы с читателем возникает эпизод с абсолютной серьезностью тона. Автор выражает неистовый гнев, глубоко личный в своих истоках, но и понятный каждому по его собственному опыту

Я только в скобках замечаю,

Что нет презренной клеветы,

На чердаке вралем рожденной

И светской чернью ободренной,

Что нет нелепицы такой,

Ни эпиграммы площадной,

Которой бы ваш друг с улыбкой,

В кругу порядочных людей,

Без всякой злобы и затей,

Не повторил стократ ошибкой…

Примечательно, что авторское высказывание завершается ирони- 41 (н п. но уже словами и интонациями «друзей»:

А впрочем, он за вас горой

Он вас так любит… как родной!

Но г только небольшой пример многоплановости авторского диало- м г читателем в «Евгении Онегине».

Современная автору критика не разглядела в романе его новаторс­кою содержания. Это произошло потому, что в «Евгении Онегине» нет традиционных жанровых признаков начала, конца, традиционного сю­жета и привычных героев. Уже в конце 1-й главы поэт, как бы опасаясь, чю читатель не заметит противоречивости характеристик, заявил: Пересмотрел все это строго;

Противоречий очень много,

Но их исправить не хочу.

Таким образом, противоречие как принцип построения «пестрых глав» Пушкин положил в основу художественной идеи романа.

На уровне характеров это дало включение основных персонажей в контрастные пары, причем антитезы Онегин — Ленский, Онегин — Та­тьяна, Онегин — Зарецкий, Онегин — автор и др. дают разные и порой трудно совместимые облики заглавного героя. Более того, Онегин раз­ных глав предстает перед нами в разном освещении и в сопровождении противоположных авторских оценок. Да и сама авторская оценка дает­ся как целый хор разных голосов

Гибкая структура онегинской строфы позволяет такое разнообразие интонаций, что в конце концов позиция автора раскрывается не какой- либо одной сентенцией, а всей системой оценок. Так, например, кате­горическое осуждение героя в 7-й главе, данное от лица повествовате­ля, чей голос слит с голосом Татьяны, «начинающей понимать» загадку Онегина («подражанья ничтожный призрак», «чужих причуд истолкова­ние…»), почти дословно повторено в 8-й, но уже от лица «самолюбивой ничтожности», «благоразумных людей», и опровергнуто всем тоном ав­торского повествования. Но, давая новую оценку героя, Пушкин не от­меняет и старой. Он предпочитает сохранить и столкнуть обе. Так, на­пример, в характеристиках Татьяны находим явное противоречие: «рус­ская душою», «она по-русски плохо знала… И изъяснялася с трудом На языке своем родном».

Пушкин, таким образом, построив текст, дает понять читателю, что жизнь принципиально не вмещается в литературу. И действительно, реальная жизнь таит в себе неисчерпаемые возможности и бесконечные варианты. Поэтому автор не дал сюжету однозначного развития, хотя и вывел в своем романе основные типы русской жизни. Это, с одной сто­роны, Онегин — тип «русского европейца», человека ума и культуры и одновременно денди, томимого пустотой жизни; и с другой стороны.

Татьяна — русская женщина, связавшая народность чувств с европейс­ким образованием, а прозаичность светского существования — с одухот­воренностью всего строя жизни.

Пушкин оборвал роман, «не договорив» сюжета. Он не хотел неис­черпаемость жизни сводить к завершенности литературного текста. Но в «Евгении Онегине» он создал не только роман, но и формулу русско­го романа. Эта формула легла в основу всей последующей традиции рус­ского реализма. Скрытые в ней возможности исследовали и Тургенев, и Гончаров, и Толстой, и Достоевский.