Особенности прозы А. Платонова. Андрей Платонович Платонов доучился до аттестата зрелости еще при царском режиме. Считал себя пламенным «трибуном передового класса». Был рабочим, но и был знаком с новейшей западной филосо­фией. Философская поэтика выстроила в его голове романтический об­раз Царства Справедливости. Неисправимый идеалист и романтик, Пла­тонов верил в «жизненное творчество добра», в «мир и свет», хранящи­еся в человеческой душе, в занимающуюся на горизонте истории «зарю прогресса человечества». Вместе с тем Платонов видел причины, застав­ляющие людей «экономить свою природу», «выключать сознание», пе­реходить «изнутри вовне», не оставляя в душе ни единого «личного чув­ства», «терять ощущение самого себя».

Мир железа и огня, скоростей и сил, поддается только силе.

Он понимал, почему «жизнь на время оставляет» того или иного че­ловека, подчиняя его без остатка ожесточенной борьбе, почему «неугаси­мая жизнь» то и дело гаснет в людях, порождая вокруг мрак и войну.

Приобщение к новой жизни слишком дорого дается народу.

А. Платонов принадлежит к тем немногочисленным авторам, кто услышал в революции не только «музыку», но и отчаянный крик. Он видел, что за добрым желанием иногда следуют неблаговидные поступ­ки, что кто-то предусмотрел для усиления своей власти уничтожение многих ни в чем не повинных людей, якобы мешающих общему благу.

Такие произведения, как «Котлован», «Чевенгур», «Ювенильное море» не могут дать полное представление о таланте писателя, а также совершить нелегкую работу по формированию духовности человека. В них перед строителями нового мира уже кипит адский вулкан, а сами люди ютятся на краю разверстой плоти. Платонов ни на кого не похож. Каждый, кто впервые открывает его книги, сразу же вынужден отказать­ся от привычной беглости чтения: глаз готов скользить по знакомым очертаниям слов, но при этом разум отказывается поспевать за време­нем. Какая-то сила задерживает восприятие читающего на каждом сло­ве, каждом сочетании слов. Это связано не с тайной мастерства, а с тай­ной человека, разгадывание которой, по убеждению Достоевского, есть единственное дело, достойное того, чтобы посвятить ему жизнь.

Но если герои Платонова рассуждают о «пролетарском веществе», то сам писатель говорил о «социалистическом веществе». В эти понятия он включает живых людей. У Платонова идея и человек не сливаются. Идея не перечеркивает человека. В его произведениях мы видим именно «со­циалистическое вещество», которое стремится из себя самого построить абсолютный идеал.

У Платонова живое «социалистическое вещество» состоит из геро- ев-романтиков и романтиков битвы. Из романтиков жизни в самом пол­ном смысле слова. Они мыслят масштабными общечеловеческими ка­тегориями и свободны от каких бы то ни было проявлений эгоизма. На первый взгляд может показаться, что это люди с асоциальным мышле­нием, поскольку их ум не ведает никаких социально-административных ограничений. Они не притязательны, неудобства быта переносят легко, как бы не замечая их вовсе. Откуда эти люди приходят, каково их био­графическое прошлое — не всегда можно установить, поскольку для Платонова это не самое важное.

Как и автор, все они — преобразователи мира. Гуманизм этих лю­дей и вполне определенная социальная направленность их устремлений заключается в поставленной цели — подчинить силы природы челове­ку. Именно от них надо ждать осуществления мечты. Именно они ког­да-нибудь смогут обратить фантазию в реальность. Этот тип людей пред­ставлен инженерами, механиками, изобретателями, философами, фан­тазерами — людьми раскрепощенной мысли.

Так же как автор, который сам завоевывал, строил и защищал тот самый новый мир, герои-романтики Платонова политикой, как таковой, не занимаются. Потому что они рассматривают свершившуюся револю­цию как решенный политический вопрос. Все, кто этого не хотел, по­терпел поражение и сметен. И еще потому они не занимаются полити­кой, что в начале 1920-х годов новое советское государство еще не сло­жилось, хотя аппарат власти уже сформировался.

Вторая группа персонажей — это романтики битвы, люди, прошед­шие фронт гражданской войны. Бойцы. Чрезвычайно ограниченные натуры, какие в массовом порядке обычно порождает эпоха битв. Бес­страшные, бескорыстные, честные, предельно откровенные. Все в них запрограммировано на действие. В силу понятных причин именно они, вернувшись с фронта, пользовались в победившей республике безогово­рочным доверием и моральным правом на руководящие посты. Они приступают к делу с наилучшими намерениями и с присущей им энер­гией, но вскоре обнаруживается, что большинство из них в новых усло­виях чисто автоматически руководят так, как командовали полками и эскадронами на войне. Получив власть, они не умели ею распорядить­ся. Непонимание происходящего порождало в них повышенную подо­зрительность. Они запутались в «отклонениях, перегибах, перекосах, уклонах». Безграмотность была той почвой, на которой расцветаю на­силие. В романе «Чевенгур» Андрей Платонов изобразил именно таких людей. Получив неограниченную власть в уезде, они в приказном поряд­ке решили отменить труд. Рассуждали примерно так: труд — причина на­родных страданий, поскольку трудом создаются материальные ценнос­ти, которые приводят к имущественному неравенству. Стало быть, надо ликвидировать первопричину неравенства: труд. Кормиться же следует тем, что дает природа.

Парадоксально, но именно по своей безграмотности они приходят к обоснованию теории первобытнообщинного коммунизма. У героев Платонова не было знаний и не было прошлого, поэтому им все заме­няла вера. С тридцатых годов и до наших дней остаются актуальными произведения Платонова, напоминая, что путь человека, при каком бы социальном и политическом устройстве он ни пролегал, всегда труден, полон обретений и потерь. Для Платонова важно, чтобы не было разру­шено самопознание человек, его личность.

«Паровозов можно наделать сколько угодно, а песню… сделать нельзя», — вытекает из всего происходящего. Многое роднит писателя Андрея Платонова с его персонажами- правдоискателями: та же вера в существование некоего «плана общей жизни»; те же мечты о революци­онном переустройстве всей жизни, и не менее, как в масштабе всего че­ловечества, вселенной; та же утопия всеобщего коллективного творчества жизни, в процессе которого рождается «новый человек» и «новый мир».

Авторы великих антиутопий писали их умозрительно, а Платонов сам участвовал в строительстве величайшей из Утопий.