Особенности народного характера. Общественная система тоталитарного типа нивелирует лич­ность. Защитить ее берется искусство. С этой целью в конце 60-х годов Шукшин создает своего «Чудика». Брежневская цензура милостиво разрешает тому увидеть свет, ведь «чего, мол, с дурачка возьмешь »…

Предложенная трактовка рассказа «Микроскоп» осуществ­ляется в форме «отзыва на прочитанное произведение». Од­ним из элементов его является стилизация под авторскую манеру повествования.

Шукшин представляет семью. Обычную. Глава ее — столяр. Если воспользоваться классификацией горьковского Луки («Вот, скажем, живут столяры и все — хлам-народ… И вот от них рождается столяр… такой столяр, какого подобного и не видала земля, — всех превысил, и нет ему в столярах равного.

Всему он столярному делу свой облик дает…»), то к последней категории персонаж Шукшина явно не относится. Как стал столяром? Ну — вышло так, получилось. А был ли выбор? На­верное, хоть и невеликий: шофер, электрик и т. п. (после семи­летки). Учиться дальше? Может быть, и хотел, но традиции среды — разве перескочишь? (Эдакого лба — кормить?!) Да и в особых талантах замечен не был.

Короче говоря, Андрей Ерин — скорее ремесленник, чем мастер. Во всяком случае, до нилинского Павлюка ему далеко. Работа от сих до сих. Иногда приносит, чтобы продолжить дома. Интереса ради? Вряд ли. Скорее — из желания побыст­рее «закрыть наряд», больше денег получить в зарплату. Де­тей — трое. Жена по этому случаю не работает. На ней — дети и дом. Приходится изловчаться: денег маловато. Живут скромно. Однако без водки Андрей все равно обходиться не мо­жет. Ну не то, чтобы изо всех сил налегал. Жена держит в ру­ках, да и совестно у своих детей отнимать.

Так она, жизнь, и катилась, дети подрастали. Старший вон уже в пятый ходит. Много чего интересного изучает. Отцу иной раз докладывается, особенно когда надо вслух потрени­роваться. Хороший паренек. Дружба у них.

За последнее время особенно отцу понравилось — про мик­робы. И это ж надо: так человеку досаждать! Тварь мелкот- ная!.. И так забрала Андрея эта проблематика, что он бросил пить водку. И — «На это надо было решиться. Он решился». Поступок состоял в том, чтобы обманным путем извлечь из се­мейного бюджета 120 рублей и купить на них микроскоп. Что­бы своими глазами всю эту дрянную мелочь увидеть и… Ну что дальше делать — там видно будет, а сперва надо разглядеть…

Трудности местного значения заключались в том, что жена никогда на эту трату не пойдет и с нею не согласится. Скажет новые шубки детям нужны, присмотрены уже. Ну а самое главное — на что он, микроскоп? Гвозди им, что ли, вколачи­вать?.. Ах, микробы рассматривать! Да лучше вон три новых кастрюли купить… Старые-то все уже клепаные-переклепан- ные!..

А уж если совсем главнейшее из главнейшего называть, то и говорить не станет. Привыкла командовать, генеральша! Чуть не по ней (достоинства оскорбление!) — так за сковород­ник — и воевать: «Ну не-ет! — Взревела жена. — Ухмыляться ты теперь до-олго не будешь! — И побежала за сковородником. Месяцев девять, гад!»

Вот характером-то Бог наградил! Не женщина — львица! Как в сказках про злую жену. Или — как Простакова у Фонви­зина в «Недоросле». Или — как в романе Диккенса «Большие надежды» мисс Джо Гарджери.

Но школьное образование Андрея на 7-м классе оборвалось, и Диккенса он тоже вряд ли читал — и оттого характерность собственной жены усваивал с чистого листа, практически: в ходе довольно частых театральных представлений, главным бутафорским предметом на которых служил сковородник.

«—Ну будет? Нет, дай я натешусь! Дай мне душеньку отвести, скважи­на ты кривоносая! Дятел…

Тут она изловчилась и больно достала его по голове. Не­множко сама испугалась… Он бросил подушку, схватился за голову, застонал. Она пытливо смотрела на него: притворяется или правда больно? Решила, что —- правда. Поставила сково­родник, села на табуретку и завыла: Ох, за что мне долюшка такая?.. Да копила-то я их, копи­ла!.. Ох, да лишний-то раз кусочка белого не ела! Ох, да и де­тушкам своим пряничка сладкого не покупала!.. Все берегла-то я, берегла, скважина ты кривоносая!.. Ох-х!.. Каж­дую копеечку откладывала да радовалась: будут у моих дету­шек к зиме шубки теплые да нарядные!.. И будут-то они ходить в школу не рваные да не холодные!..»

Вот так они и жили. Так и трудилась женина душа в отно­шении мужа своего. И навряд ли в жизни этой женщины было что-нибудь более волнующе занимательное, чем этот театр. Так что, отыми его у нее, и жизнь бы сразу померкла. Муле, впрочем, это постиг и великодушно разрешал себя унижать. Последствия? Были, конечно… Перестал шутить, например. Не то чтобы вообще не умел. А вот как-то перестал, не шути- лось, сник. («Да нет, этот кривоносик никогда не шутит, не умеет ».) Все чаще хотелось выпить, « встряхнуться », как гово­рится. А тут — микробы эти. И вдруг — ожил человек, купив микроскоп. Про водку, например, забыл. Шутить опять на­чал. Жене стал оказывать сопротивление:

«— Ты знаешь, что тебя на каждом шагу окружают микро­бы? Вот ты зачерпнула кружку воды… Так? — Андрей зачерп­нул кружку воды. — Ты думаешь, ты воду пьешь?

Пошел ты!!!

Нет, ты ответь.

Воду пью.

Андрей посмотрел на сына и опять невольно захохотал.

Воду она пьет!.. Ну не дура?..

Скважина! Сейчас сковородник возьму.

Андрей опять посерьезнел.

Микробов ты пьешь, голубушка, микробов. С водой-то. Миллиончика два тяпнешь — и порядок. На закуску! — Отец и сын опять не могли удержаться от смеха. Зоя (жена) пошла в куть за сковородником».

Ясное дело: это был уже бунт. Процитированный отрывок показывает, что, кроме образовательного содружества, у отца с сыном существовал еще и политический союз. В задачу его входила защита чести и достоинства ввиду постоянных поку­шений со стороны жены и матери. {Отсюда его грубое «дура» да еще при сыне! Культура, что называется, та еще! Жена в этом отношении кажется тоньше, речь ее развитее, хотя и она язвить умеет так же болезненно.)

Микроскоп… В этом хрупком приборе Андрей Ерин обрел как будто точку опоры:

«— Мутненькие такие? — расспрашивала сзади мать сына.

Вроде как жиринки в супу?.. Они, што ли?

Тиха! — рявкнул Андрей, не отрываясь от микроскопа.

Жиринки… Сама ты жиринка. Ветчина целая. — Странно, Андрей Ерин становился крикливым хозяином в доме.

Старший сынишка-пятиклассник засмеялся. Мать дала ему подзатыльник. Потом подвела к микроскопу младших.

Ну-ка ты, доктор кислых щей!.. Дай детям посмотреть. Уставился!

Отец уступил место у микроскопа и взволнованно стал хо­дить по комнате. Думал о чем-то».

Так что же произошло? Просто Андрей Ерин немножечко расширил горизонты своей жизни. В нем проснулся интерес исследователя (нормальное человеческое качество). Зани­маться наукой в профессиональном смысле он, естественно, не мог. Как же тогда поименовать его увлечение?

Существует такое понятие — «наивная живопись». Это ко­гда картины пишут художники, не имеющие высшего образо­вания. Занятия Ерина по аналогии можно назвать «наивной наукой». Научного смысла они не имеют никакого, зато для самого Ерина значение их трудно переоценить. С микроско­пом в жизнь этого человека вернулось то, что давно перестало приносить столярное дело: увлеченность («Ночью Андрей два раза вставал, зажигал свет, смотрел в микроскоп… Неделю, наверное, Андрей Ерин жил как во сне. Приходил с работы, тщательно умывался, наскоро ужинал… Косился на микро- с’коп… Вдвоем с сыном часами сидели у микроскопа, исследо­вали»), эмоциональность («взволнованно стал ходить по комнате»), уважение окружающих (Зое Ериной «лестно было, что по селу говорят про ее мужа — ученый»). Работа с микро­скопом стала для него тем, в чем он мог себя личностно про­явить, чем был для его жены «театр». Жизнь сделалась одухотворенной.

Зоя Ерина, достойно ведшая дом и детей, но в последнее вре­мя переставшая «вести» мужа, чтобы возвратить возможность своего «театра», едет в райцентр, чтобы сдать микроскоп в ко­миссионку. Последняя реплика столяра Ерина полна шекспи­ровской глубины: «Продаст. Да… Шубки надо. Ну ладно — шубки, ладно. Ничего… Надо, конечно…» Продала.