«Одно горе делает сердце человеку». После публикации в 1986- 88 годах повестей «Ювенильное море», «Котлован» и романа «Чевенгур» по мере их осмысле­ния читателями и критикой становится все более очевидным, что именно Андрей Платонович Платонов (Климентов) зани­мает центральное место в русской литературе XX столетия. Феномен Платонова приковывает к себе внимание современ­ной науки, пытающейся с переменным успехом его разгадать. Творчество писателя с трудом поддается толкованию, давая повод прямо противоположным интерпретациям, всегда ос­тавляя возможность нового подхода к нему. По-видимому, в прозе Платонова заложен мощный философский потенциал, вскрывающий тот или иной смысл по мере его актуализации в каждую новую эпоху.

В настоящее время обнаруживается стремление прочитать последние публикации писателя, в первую очередь в социаль­ном аспекте. Это вполне закономерно в русле общественной тенденции, включающей в себя желание народа разобраться в истоках современной социальной структуры.

Творчество Платонова дает богатый материал для осмысле­ния этой проблемы. Писатель исследует результаты несосто- явшейся попытки мгновенного социального переустройства общества, показывая уровень мифологизации сознания наро­да. Примечательно, что художник и сам был склонен поверить в осуществление идеального мироустройства. Об этом свиде­тельствует, в первую очередь, его публицистика. Однако в ху­дожественном творчестве Платонова, интуитивно сориентированного на народный идеал, остаются преимуще­ственно лишь иронически трансформированные собственно авторские умозрительные построения.
Идея народной жизни является одной из определяющих в художественном мире Платонова. Ее рождение было вызвано, по-видимому, подсознательным стремлением художника, вы­шедшего из глубин народа, смоделировать процесс аккумуля­ции отдельной личностью огромных потенций народного разума и таланта.Недоверие к собственному утопизму, сформированному фи­лософскими идеями русских космистов и поддержанному про­леткультовскими вселенскими прожектами, обозначилось уже в раннем творчестве писателя, проявив себя в склонности Платонова к самоиронии. Высокий гуманизм художника рож­дал одновременно и веру в осуществление идеального миро­устройства, и недоверие к его быстрому свершению, могущему быть обеспеченным только ценою огромных жертв. Умозри­
тельные построения проверяются в творчестве писателя логи­кой народной жизни.

В середине 20-х годов Платонов создает ряд произведений, в которых идея доверия народной традиции оказывается доми­нирующей. Умозрительность подвергается очевидной крити­ке. С наибольшей наглядностью это проявилось в повестях «Сокровенный человек» (1926) и «Епифанские шлюзы» (1927).

В повести «Сокровенный человек» автор впервые акценти­рует внимание на разнице понятий «коллективное» и «родст­венное». Понятие «коллективное» заключает в себе формальный смысл. Коллектив — это далеко не братство лю­дей, а некая социальная общность, организованная опреде­ленной идеей. Платонов подчеркивает «энтропийное», неосознанное бытие красноармейцев, слепо подчинившихся чужой идее. Писатель сравнивает такое состояние со слепой природной силой. Человек, по мысли Платонова, только тогда обретет свою сущность, когда поймет свое предназначение. Ре­волюция только тогда будет результативной для общества, ко­гда каждый человек пропустит ее идеи через свое сознание.

Придя к выводу о природной сущности социальной револю­ции, герой повести Пухов обнадеживает себя мечтой о разви­тии ее гуманистического начала. Одновременно он подвергает сомнению издержки революционного процесса. Логика мыс­ли героя обнаруживает мировоззренческие противоречия ав­тора. Писатель тяготеет к пониманию революции как умозрительному явлению, в то же время в нем уже вызрело не­доверие к «голому разуму». Это недоверие своеобразно прояв­ляется в повести «Епифанские шлюзы». Основной смысл произведения сводится к критике прожектерства. Пренебре­жение народной традицией, отторжение от национальной поч­вы превращает любую идею в тощую абстракцию.

Особую наглядность критика рационализма получает в са­тирических произведениях писателя. В повести «Город Гра­дов» (1926) Платонов дает своего рода художественную иллюстрацию к волновавшей его идее — опасности крайнего формализма. В повести заметно сходство некоторых постула­тов Платонова-публициста начала 20-х годов с идеями героя повести бюрократа Шмакова. Писатель зло и откровенно вы­смеивает их, доводя до абсурда. Платонова возмущали бюро­кратизм, вопиющая бесхозяйственность, показуха, дарящие в стране. Истоки этого писатель видел все в той же отвлеченно­сти общей идеи от практической жизни.

Таким образом, к концу 20-х годов Платонов окончательно убеждается в существовании тенденции к дегуманизации об­щества. Это определило пафос его произведений, написанных в конце 20-х – начале 30-х годов. В романе «Чевенгур» (1929), в повестях «Котлован» (1930), «Впрок» (1931), «Ювенильное море» (1934) Платонов прибегает к гротеску, иронии, сатире с целью показать опасность извращения идеи социализма. В по­вестях отражена современная писателю действительность эпо­хи коллективизации. Платонов был ее противником, понимая, к каким последствиям может привести отлучение крестьянина от земли, работника от результатов своего труда.

В повести «Котлован» высокой смысловой нагрузкой отме­чен эпизодический образ Ивана Крестинина. Сцена прощания старого крестьянина со своим хозяйством резко выделяется на фоне гротескного повествования своей реалистической выпи- санностью, усиливая трагичность звучания в повести темы коллективизации. Можно подумать, что и впрямь горе челове­ку необходимо:

«Старый пахарь Иван Семенович Крестинин целовал моло­дые деревья в своем саду и с корнем сокрушал их прочь из поч­вы, а его баба причитала над голыми ветками.

«Не плачь, старуха, — говорил Крестинин. — Ты в колхозе мужиковской давалкой станешь. А деревья эти — моя плоть, и пускай она теперь мучается, ей же скучно обобществляться в плен».

Обращает на себя внимание прием, использованный здесь автором для усиления идеологического смысла эпизода: в то время как главные персонажи повести наделены лишь фами­лиями, герой, появляющийся только в одной сцене, имеет фа­милию, имя и отчество. Авторский умысел проявлен и в том, что имя Иван Крестинин созвучно словосочетанию Иван — крестьянский сын. Есть в «Котловане» и пророчества, близкие по смыслу чевенгурским. В сцене раскулачивания поражает смелостью реплика одного из крестьян:

«— Ликвидировали?! — сказал он из снега. — Глядите, нынче меня нету, а завтра вас не будет. Так и выйдет, что в со­циализм придет один ваш главный человек!»

Или другой пример. После смерти ребенка вера Копенкина в коммунизм пошатнулась: «Какой же это коммунизм?.. От него ребенок ни разу не мог вздохнуть, при нем человек явился и умер. Тут зараза, а не коммунизм». Таким образом, мотив смерти, один из важнейших в творчестве художника, тесно связан в романе с темой Чевенгура. Он становится символом мертвой жизни, берущей истоки в примитивном усвоении не­образованным народом философии социального рационализ­ма. Это ускоряло процесс мифологизации сознания, последний этап которого Платонов отразил в повести «Юве­нильное море».