«Одна — из всех — за всех — противу всех!..». В какой-то мере заданная тема ограничивает творческие возможности автора сочинения. Трудно выделить из творчест­ва поэта, например, то единственное произведение, в котором воплощены судьбы, ум и характеры.

Более полувека тому назад совсем юная и никому еще неиз­вестная Марина Цветаева высказала непоколебимую уверен­ность:

Разбросанным в пыли по магазинам

(Где их никто не брал и не берет!),

Моим стихам, как драгоценным винам,

Настанет свой черед.

Прошли годы трудной жизни и напряженной творческой работы — и гордая уверенность обернулась полным неверием: «Мне в современности и в будущем — места нет». Это, конеч­но, отчасти полемическая крайность, отчасти добросовестное заблуждение, в известной мере объяснимое одиночеством и растерянностью поэта, знавшего силу своего таланта, но не су­мевшего сладить с тернистым путем.

Судьба художника не сводится к его личной судьбе: худож­ник уходит — искусство остается. Сама Цветаева сказала го­раздо точнее: «…во мне нового ничего нет, кроме моей поэтической отзывчивости на новое звучание воздуха». Благо­даря этой отзывчивости большой поэт, фатально пытавшийся противопоставить себя своему веку, в конечном итоге оказал­ся неотделим от искусства этого века.

Наследие поэтессы велико. Тринадцать изданных ею кни­жек и множество, вышедших посмертно. Среди созданного Цветаевой, кроме лирики, — семнадцать поэм, восемь стихо­творных драм, автобиографическая, мемуарная, историко-ли­тературная и философско-критическая проза. Обширное наследие это неравноценно. Есть в нем и то, что пережило свое время или было продиктовано соображениями случайными, злобой давно минувших событий. Но без лучших стихов и поэм Цветаевой сейчас уже невозможно составить достаточно полное представление о русской литературе XX века. Умом по­этесса не была обижена, характер ее был противоречивый, а судьба к ней была жестока.

Стихи Марина Цветаева начала писать с шести лет (не толь­ко по-русски, но и по-французски и по-немецки), печататься — в шестнадцать, а два года спустя, еще не сняв гимназиче­скую форму, тайком от семьи выпустила довольно объеми­стый сборник — «Вечерний альбом». Изданный небольшим тиражом, он не затерялся в потоке стихотворных новинок, за­топлявшем тогда прилавки. Его заметили и одобрили такие взыскательные и влиятельные критики, как В. Брюсов, Н. Гу­милев, М. Волошин. Брюсов противопоставлял Цветаеву дру­гому тогдашнему дебютанту — Илье Эренбургу. «Если Эренбург, — писал он, — постоянно вращается в условном мире, созданном им самим, в мире рыцарей, капелланов, тру­бадуров, то стихи Цветаевой, напротив, всегда отправляются от какого-нибудь реального факта, от чего-нибудь действи­тельно пережитого». Особенно поддержал Цветаеву при вхож­дении ее в литературу М. Волошин, который адресовал ей стихи,где писал:

К вам душа так радостно влекома…

О, какая веет благодать

От страниц «Вечернего альбома»!

Характер у Цветаевой был трудный, неровный, неуступчи­вый. Илья Эренбург, хорошо знавший ее в молодости, гово­рил: «…она совмещала в себе старомодную учтивость и бунтарство, пиетет перед гармонией и любовь к душевному косноязычью, предельную гордость и предельную простоту. Ее жизнь была клубком прозрений и ошибок».

Однажды Цветаева обмолвилась по чисто литературному поводу: «Это дело специалистов поэзии. Моя же специаль­ность — жизнь». Замечательная обмолвка! Жила она сложно и трудно, не знала и не искала ни покоя, ни благоденствия, всегда была в полной неустроенности, искренне утверждала, что «чувство собственности» у нее «ограничивается детьми и тетрадями» Она хорошо знала себе цену как поэту — «В своих стихах я уверена непоколебимо», но ничего не сделала для того, чтобы как-то наладить и обеспечить свою человеческую и литературную судьбу: «Все в мире меня затрагивает больше, чем моя личная жизнь».

И при всем том она была очень жизнестойкой: «Меня хватит еще на 150 миллионов жизней». Она жадно любила жизнь и, как положено поэту-романтику, предъявляла ей требования громадные, часто — непомерные.

Правда, Цветаева писала и о смерти, особенно в юношеских стихах: «Послушайте! — Еще меня любите за то, что я умру». Но из этого не стоит делать поспешных выводов, связывая то, что было данью литературной моде, и ее отчаянный уход в не­бытие после возвращения из эмиграции на Родину.

Мало сказать, что жизнь не баловала Цветаеву — она пре­следовала ее с редким ожесточением. Поэтесса всегда была обездолена и страшно одинока. Ощущение своего «сиротства» и «круглого одиночества» было для нее проклятием, источни­ком неутихающей душевной боли. Но не в ее природе было жа­ловаться, а тем более — упиваться собственным страданием. «Русского страдания мне дороже гётевская радость», — упря­мо твердила она вопреки всем ударам судьбы. Свою муку она прятала под броней гордыни презрительного равнодушия. На самом же деле люто тосковала по простому человеческому сча­стью: «Дайте мне покой и радость, дайте мне быть счастливой, вы увидите, как я это умею!»

Еще тяжелей пришлось Цветаевой в эмиграции. Она не при­няла мышиную возню множества партий и фракций, не стала ввязываться в политические свары. По-видимому, она нис­колько не погрешила против истины, когда жаловалась в 1935 году: «Надо мной здесь люто издеваются, играя на моей горды­не, моей нужде и моем бесправии. У меня же нет никаких средств, кроме писания. Муж болен и работать не может. Дочь вязкой шапочек зарабатывает 5 франков в день, на них вчетве­ром живем, то есть просто умираем с голоду». Тем не менее вера в свои силы ее не оставляет. «Не знаю, сколько мне еще осталось жить, не знаю, буду ли когда-нибудь еще в России, но знаю, что до последней строки буду писать сильно, что слабых стихов — не дам ».

Ценой громадных усилий Цветаева сохранила свою лич­ность на чужой и враждебной ее идеалам земле. Зато она изба­вилась от снобизма, от эстетства, познала истинную цену жизни и искусства, живя в мире, где то и другое часто оказы­валось несовместимым. В своем трактате «Искусство при свете совести» она изучила старый и всегда новый вопрос, что важ­нее — человек или художник, и ответила: «Быть человеком всегда важнее, потому что он нужнее». Рассказ о поэзии неот­делим от личности поэта. Личность Марины Цветаевой много- планова и выразительна. Ее счастье было в ее творчестве, в стихах, в которых нет ни одного проходного слова, где каждое забито, как гвоздь, по самую шляпку, в которых вольный, не­укротимый женский характер возникает буквально из ничего — из одной интонации:

Уж и нрав у меня спокойный!

Уж и очи мои ясны!

Отпусти-ка меня, конвойный,

Прогуляться до той сосны!…