Образы помещиков. Мертвые души… Это словосочетание можно написать без ка­вычек — и тогда оно будет подразумевать не только умерших крестьян, усердно скупаемых Павлом Ивановичем Чичиковым, но и омертвение всех основных персонажей поэмы, доказываю­щее омертвение человечества.

Композиция «Мертвых душ» (последовательность встреч Чи­чикова с помещиками) отражает представления Гоголя о возмож­ных степенях деградации человека. «Один за другим следуют у меня герои один пошлее другого», — отмечает писатель. В са­мом деле, если Манилов еще сохраняет в себе некоторую привле­кательность, то Плюшкин, замыкающий галерею помещиков-крепостников, уже открыто назван «прорехой на человечестве».

Создавая образы Манилова, Коробочки, Ноздрева, Собакевича, Плюшкина, Гоголь прибегает к общим приемам реалистической типизации — изображение деревни, господского дома, портрета хозяина, кабинета, разговоры о городских чиновниках и мерт­вых душах… В тех случаях, когда это необходимо, предстает пе­ред нами и биография персонажа.

В образе Манилова запечатлен тип праздного мечтателя, «ро­мантического бездельника». Хозяйство помещика находится в полном упадке. «Дом господский стоял одиночкой на юру, то есть на возвышении, открытом всем ветрам, каким только взду­мается подуть…» Ворует ключница, «глупо и без толку готовит­ся на кухне», «пусто в кладовой», «нечистоплотны и пьяни­цы слуги». А между тем воздвигнута «беседка с плоским зеле­ным куполом, деревянными голубыми колоннами и надписью: «Храм уединенного размышления»… Мечты Манилова вздорны и нелепы. «Иногда… говорил он о том, как бы хорошо было, ес­ли бы вдруг от дома провести подземный ход или чрез пруд вы­строить каменный мост…» Гоголь показывает, что Манилов пошл и глуп, реальных духовных интересов у него нет. «В его кабинете всегда лежала какая-то книжка, заложенная заклад­кою на четырнадцатой странице, которую он постоянно читал уже два года». Пошлость семейной жизни — отношения с женой, вое- питание Алкида и Фемистоклюса, притворная слащавость речи («майский день», «именины сердца») — подтверждает проница­тельность портретной характеристики персонажей. «В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: «Какой прият­ный и добрый человек!» В следующую за тем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: «Черт знает, что такое!» — и отойдешь подальше; если ж не отойдешь, почувствуешь скуку смертельную». Гоголь с потрясающей художественной силой по­казывает мертвенность Манилова, никчемность его жизни. За внешней привлекательностью скрывается духовная пустота.

Образ накопительницы Коробочки лишен уже тех «привлека­тельных» черт, которые отличают Манилова. И снова перед нами тип — «одна из тех матушек, небольших помещиц, которые… на­бирают понемногу деньжонок в пестрядевые мешочки, разме­щенные по ящикам комодов». Интересы Коробочки всецело сконцентрированы на хозяйстве. «Крепколобая» и «дубинного­ловая» Настасья Петровна боится продешевить, продавая Чичи­кову мертвые души. Любопытна «немая сцена», которая возни­кает в этой главе. Аналогичные сцены находим почти во всех главах, показывающих заключение сделки Чичикова с очеред­ным помещиком. Это особый художественный прием, своеобраз­ная временная остановка действия: она позволяет с особой вы­пуклостью показать духовную пустоту Павла Ивановича и его собеседников. В финале третьей главы Гоголь говорит о типич­ности образа Коробочки, незначительности разницы между ней и иной аристократической дамой.

Галерею мертвых душ продолжает в поэме Ноздрев. Как и другие помещики, он внутренне не развивается, не меняется в зависимости от возраста. «Ноздрев в тридцать пять лет был та­ков же совершенно, каким был в осьмнадцать и двадцать: охот­ник погулять». Портрет лихого кутилы сатиричен и саркастичен одновременно. «Это был среднего роста, очень недурно сложен­ный молодец с полными румяными щеками… Здоровье, каза­лось, так и прыскало с лица его». Впрочем, Чичиков замечает, что один бакенбард был у Ноздрева меньше и не так густ, как другой (результат очередной драки). Страсть к вранью и карточ­ной игре во многом объясняет то, что ни на одном собрании, где присутствовал Ноздрев, не обходилось без истории. Жизнь поме­щика абсолютно бездуховна. В кабинете «не было заметно следов того, что бывает в кабинетах, то есть книг или бумаги; висели только сабля и два ружья…» Разумеется, хозяйство Ноздрева развалено. Даже обед состоит из блюд, которые пригорели или, напротив, не сварились.

Попытка Чичикова купить мертвые души у Ноздрева — роко­вая ошибка. Именно Ноздрев разбалтывает на балу у губернатора тайну. Приезд в город Коробочки, пожелавшей узнать, «почем ходят мертвые души», подтверждает слова лихого «говоруна».

Образ Ноздрева не менее типичен, чем образы Манилова или Коробочки. Гоголь пишет: «Ноздрев долго еще не выведется из мира. Он везде между нами и, может быть, только ходит в дру­гом кафтане; но легкомысленно непроницательны люди, и чело­век в другом кафтане кажется им другим человеком».

Перечисленные выше приемы типизации используются Гого­лем и для художественного постижения образа Собакевича. Опи­сание деревни и хозяйства помещика свидетельствует об опреде­ленном достатке. «Двор окружен был крепкою и непомерно толс­тою деревянною решеткой. Помещик, казалось, хлопотал много о прочности… Деревенские избы мужиков тож срублены бы­ли на диво… все было пригнано плотно и как следует».

Описывая внешность Собакевича, Гоголь прибегает к зоологи­ческому уподоблению — сравнению помещика с медведем. Соба­кевич — чревоугодник. В своих суждениях о еде он поднимается до своеобразной «гастрономической» патетики: «У меня когда свинина — всю свинью давай на стол, баранина — всего барана тащи, гусь — всего гуся!» Впрочем, Собакевичу, и этим он отли­чается от Плюшкина и большинства других помещиков, кроме разве что Коробочки, присуща некоторая хозяйственная жилка: не разоряет собственных крепостных, добивается известного по­рядка в хозяйстве, выгодно продает Чичикову мертвые души, от­лично знает деловые и человеческие качества своих крестьян.

Предельная степень человеческого падения запечатлена Гого­лем в образе богатейшего помещика губернии — более тысячи кре­постных — Плюшкина. Биография персонажа позволяет просле­дить путь от «бережливого» хозяина к полусумасшедшему скряге. «А ведь было время, когда он… был женат и семьянин, и сосед за­езжал к нему пообедать… навстречу выходили две миловидные дочки… выбегал сын… Сам хозяин являлся к столу в сюртуке… Но добрая хозяйка умерла; часть ключей, а с ними мелких забот, перешла к нему. Плюшкин стал беспокойнее и, как все вдовцы, подозрительнее и скупее». Вскоре семья полностью распалась, и в Плюшкине развились невиданные мелочность и подозритель­ность, «…сам он обратился наконец в какую-то прореху на челове­честве». Итак, отнюдь не социальные условия привели помещика к последнему рубежу нравственного падения. Перед нами разыг­рывается трагедия (именно трагедия!) одиночества, перерастаю­щая в кошмарную картину одинокой старости.

В деревне Плюшкина Чичиков замечает «какую-то особен­ную ветхость». Войдя в дом, Чичиков видит странное нагромож­дение мебели и какого-то уличного хлама… Плюшкин — нич­тожный раб собственных же вещей. Он живет хуже, чем «последний пастух Собакевича». Бесчисленные богатства пропа­дают зря… Невольно обращает на себя внимание и нищенский вид Плюшкина… Грустно и предостерегающе звучат слова Гого­ля: «И до такой ничтожности, мелочности, гадости мог снизойти человек! мог так измениться!., все может статься с человеком».

Таким образом, помещиков в «Мертвых душах» объединяют многие общие черты: праздность, пошлость, духовная пустота. Однако Гоголь не был бы, как мне кажется, великим писателем, если бы ограничился лишь «социальным» объяснением причин духовной несостоятельности персонажей. Он действительно со­здает «типические характеры в типических обстоятельствах», но «обстоятельства» могут заключаться и в условиях внутренней психической жизни человека. Повторяю, что падение Плюшки­на не связано прямо с его положением помещика. Разве потеря семьи не может сломить даже самого сильного человека, пред­ставителя любого класса или сословия? Словом, реализм Гоголя включает в себя и глубочайший психологизм. Этим-то поэма и интересна современному читателю.

Миру мертвых душ противопоставлена в поэме вера в «таин­ственный» русский народ, в его неисчерпаемый нравственный потенциал. В финале поэмы возникает образ бесконечной дороги и несущейся вперед птицы-тройки. В этом неукротимом движе­нии чувствуется уверенность писателя в великом предназначе­нии России, в возможности духовного воскресения человечества.