Образ войны в произведениях. Советский писатель Константин Михайлович Симонов всегда был одной, главной теме своего творчества. Тема эта — мужество и героичес­кое служение Родине. Образ войны постоянно присутствует в произве­дениях писателя как нечто реальное, чудовищное, что необходимо изу­чать, с чем нужно бороться, чтобы победить.

Понятие войны в форме метафоры встречается у Симонова, но не часто. Это бывает, когда нужно сказать о неотвратимой неизбежности войны когда она еще не наступила. Об этом думает в романе «Товари­щи по оружию» Климович: «Для него, военного человека, война была экзаменом, который неизвестно когда состоится, но к которому надо готовиться всю жизнь». Или когда автору необходимо дать собиратель­ный образ войны: «Война — не новгородское взче», или: «Война все равно никогда не сахар, особенно если не выпускать из памяти, что люди умирают каждый день и час». Все свое внимание Симонов концентри­рует на тяготах войны: «Выходит, так на так, везде война людей по хребту  бьет», — пишет он в романе «Солдатами не рождаются».

Перу писателя принадлежит знаменитый роман-эпопея «Живые и мертвые». В нем все время ощущается противоборство двух сил: «Вой­на вообще палка о двух концах — и ты за нее схватился, и противник из рук не выпускает» Это противоборство подчеркивается удачной метафо­рой: «Все висело на волоске и у нас, и у немцев. Но наш волосок ока­зался крепче. Немцы — противник такой, его и при последнем издыха­нии шапками не закидаешь». Константин Симонов представляет войну в виде механизма, бездушного, перемалывающего все живое. Так, в ро­мане «Последнее лето», посвященном 1944 году, часто употребляются метафоры «машина войны», «машина наступления» Война идет уже дав­но, и в ней что-то автоматизировалось. Искусство ведения войны зак­лючалось в овладении этой «машиной войны». Серпилин постоянно думает, что нужно «раскручивать машину наступления». У него возни­кает ощущение, что «машина войны» на участке его армии «отлажена, заправлена, смазана, теперь остается пустить ее в ход» Движение войны выражается в виде длительного действия какого-то существа, с которым нужно бороться, что и делали наши солдаты, такие, как Синцов, Арте­мьев и другие. Они «сначала, как могли, останавливали войну, когда она катилась и хотела перекатиться через них и через миллионы других лю­дей А теперь, остановив, катили ее обратно, туда, откуда она начаты» («Последнее лето»). Война здесь олицетворяется при помощи разверну­той и повторяющейся метафоры — «война катилась», «ее катили», и это одушевление не случайно у Симонова.

В образной форме показано, что Синцов и Артемьев не просто уча­стники войны Они ведут борьбу против нее самой, и в этом содержится глубокий смысл, так как, еще продолжая воевать, наша страна, уничто­жая фашизм, вела борьбу за мир.

Писатель рисует обобщенный образ войны, ее обычное, характер­ное состояние. «Там война пахла бензином и копотью, горелым желе­зом и порохом, она скрежетала гусеницами, строчила из пулемётов и падала в снег, и снова поднималась под огнем на локтях и коленях, и с хриплым «ура», с матерщиной, с шепотом «мама», проваливаясь в сне­гу, шла и бежала вперед, оставляя после себя пятна полушубков и ши­нелей на дымном растоптанном снегу» («Солдатами не рождаются»).

Олицетворение войны дает образ чудовища, хищника. «Конечно, война большая, это верно, и жрет людей много, нынче тут, завтра там…», — думает Серпилин. В романе «Последнее лето» образ чудовища отно­сится и к немецкой армии: с надрубленными клещами, с перерезанны­ми венами — железными дорогами.

Противостоящей силой чудовищу войны в романе является собира- , тельный образ гиганта, русского богатыря, олицетворяющего народ. В частности, появляется образ большой человеческой руки. «Вчера все глубже загребали правой рукой», — думает Серпилин о правом фланге своей дивизии. «И два соседних фронта… сегодня к утру сомкнули руки позади оставшихся в мешке немецких армий».

Описывая будничную работу Серпилина, Симонов создает образ человека на войне. «На фронте думал, как говорится, о душе, а про тело думать было некогда. Оно ездило на «виллисах», ходило по окопам, го­ворило по телефону… Исполняло все, что от него требовалось, не напо­миная о себе». Одушевляется также в романе и серпилинская дивизия, причем о ней говорится, как о едином существе, вмещающем в себя судьбу каждого бойца. «… Она отступала и контратаковала, оставляла, удерживала и снова оставляла рубежи, она истекала кровью и пополня­лась и снова обливалась кровью».

«Последнее лето» демонстрирует нам образец армии и ее команди­ров. В подтверждение этого автор пишет афористические фразы. «Ар­мия, как человек, — без головы не живет»; «Командир полка, как хозяй­ка, — всегда в заботах»; «Хороший командир роты — это рота. Без него на батальоне сидеть, как на стуле без ножки».

При индивидуальной оценки командующих — Серпилина, Бойко, Кузмича — Симонов использует необычные сравнения. Например, Син­цову «… Серпилин в эти дни чем-то напоминал хирурга. Наступление было похоже на операцию, когда хирург торопит: «Тампон! Зажим! Там­пон! Шелк! Проверьте пульс!» Командует людьми, которые помогают, а у самого нет времени ни на что постороннее… « Это сравнение Серпи­лина с хирургом не случайно, так как военную операцию он старался подготовить как можно искусней и провести ее для своей армии как можно безболезненней.

В описании боя у Симонова обычно преобладает зрительное или слуховое восприятие его очевидцами. При передаче грохота боя возни­кает такой звуковой образ: «Казалось, у тебя над ухом кто-то все время с треском грызет огромные орехи». Это олицетворение боя опять повто­ряется: «Над ухом один за другим треснули два последних ореха, и на­ступила мгновенная пауза».

Писатель отвергает войну как нечто противоестественное, бесчеловеч­ное. В то же время Симонов подчеркивает, что война — это ежедневный подвиг и тяжелый труд народа на фронте и в тылу. Вся жизнь переплетена с войной, она входит в мировосприятие человека. Этим и объясняется ис­пользование военной символики даже там, где речь не идет непосредственно о войне. Например, переживая гибель жены. Синцов думает: «Страшно привыкать к мысли, что умерла. Но, может, еще страшней, затолкав эту смертельную мысль в глубь себя, жить с нею так, словно годами идешь по минному полю, не зная, где и когда под тобою рванет».

У Симонова образ-символ нигде не выступает навязчиво. Он скрыт, и в него нужно проникнуть. Например, изображая «черную кашу» взры­вов, автор обращает внимание на соломинку, которая становится сим­волом человеческой судьбы на войне. «Там, впереди, дымы разрывов так закручиваются, как будто ложкой мешают черную кашу, от земли до неба. А здесь, прямо перед глазами, ледяная кромка окопа с одной вмер­зшей соломинкой. Торчит, словно ее нарочно втолкнули измерять силу ударов, и подрагивает перед глазами то сильней, то слабей…» Образ со­ломинки, подрагивающей от взрывов, такой маленькой, но стойкой — она одна выстаивает против всей махины вражеской техники, — это и есть образ человека на войне.

Константин Симонов, создавая образ войны, использует разнооб­разные художественные средства. Этим достигается огромное эмоцио­нальное воздействие на читателя.