ОБРАЗ КНЯЗЯ БОЛКОНСКОГО. Одним из близких автору героев, несомненно, является Андрей Болконский. С первых страниц романа Андрей Бол­конский выделяется не только внешней подтянутостью и соб­ранностью, но и тем, что, как никто другой, сознает свои личные возможности и желает их реализовать. Не повыше­ния в чине или наград, а именно осуществления себя как личности желает младший Болконский и потому отказыва­ется от карьеры, которой можно достичь путем связей, а не за счет личных достоинств.

Наполеон не случайно кумир для князя Андрея: безвес­тный корсиканский дворянин, ставший повелителем всей Европы, он для молодого Болконского прежде всего модель того, чего он мог бы достичь сам. Преувеличенное представ­ление о самоценности личности стало одной из причин того нравственного краха, который потерпел князь Андрей на Аустерлицком поле, когда понял ничтожность славы, ради кото­рой он мог бы отказаться даже от самых близких и дорогих ему людей. Полностью изменяется его представление о под­виге после ранения. Тяжелым было разочарование в своем кумире — Наполеоне, который показался ему маленьким, со­рокалетним мужчиной в сером сюртуке. А довершилось раз­венчание его героя мыслью о том, что этот человек может быть счастлив несчастьем других. Только искренне честный и мыслящий человек мог увидеть такую античеловеческую сущность своего героя.

Война 1812 года вызывает в Болконском подъем духов­ных сил. Князь Андрей служит обыкновенным полковым ко­мандиром, которого любят солдаты и называют «наш князь». Взгляды Болконского, выношенные за годы тяжких разду­мий, раскрываются в беседе с Пьером Безуховым перед сра­жением. Князь понял, что исход битвы зависит прежде все­го от «духа, войска», его уверенности в победе и в желании оказаться сильнее противника.

Цо замыслу автора, князь Андрей был убит. Почему он все-таки умер? В предсмертном сне, в котором предстала кня­зю вся тщета его прожитой жизни и вся напрасность его на­дежды на счастье, которое каждый раз ускользало от него, как только приближался он к нему на расстояние вытянутой руки. Так было под Аустерлицем, когда показалось ему, что вот достиг он своего «Тулона»; так было в Петербурге, ког­да он оказался почти на вершине власти вместе с остальными. Так было позднее, когда, торопясь в Россию,, к Ната­ше, он не знал, что уже написано ее письмо, в котором она отказывала ему; так могло случиться и теперь, когда забрез­жила ему возможность счастья в виде евангельской всепро­щающей любви. Но разве сумел бы князь Андрей жить так, чтобы «любить врагов своих»?

Все это и привиделось ему в том странном вещем сне, ко­торый был только повторением размышлений князя накану­не Бородинского сражения, когда все, «что прежде мучило и занимало его, вдруг осветилось холодным белым светом, без теней, без перспективы, без различия очертаний».

Он умер, устав от своих взлетов и падений, надежд и ра­зочарований. Умер, устав от жизни, не желая выжить.

Если бы князь Андрей не умер, он неизбежно оказал­ся бы на Сенатской площади 14 декабря 1825 года. Стихи А. Городницкого говорят о судьбе декабристов, как о судьбе самого князя, если бы он остался жив:
Свеча кончается, кончается. Ночные сумерки длинны.

Твои друзья в петле качаются У Петропавловской стены. Твои друзья в этапной пыли Бредут, понуро наклонясь. Как вовремя тебя убили, Князь!