Образ Города. В романе Булгакова два пространственных мас­штаба — малое и большое пространство, Дом и Мир. Пространства эти находятся в противостоянии, по­добно звездам на небе, каждое из них имеет свою со­отнесенность со временем, заключает в себе опреде­ленное время. Малое пространство дома Турбиных хранит прочность быта: «Скатерть, несмотря на пуш­ки и на все это томление, тревогу и чепуху, бела и крахмальна… Полы лоснятся, и в декабре, теперь, на столе, в матовой, колонной вазе голубые гортен­зии и две мрачных и знойных розы». Цветы в доме Турбиных — красота и прочность жизни. Уже в этой де­тали малое пространство дома начинает вбирать в се­бя вечное время, сам интерьер дома Турбиных — «бронзовая лампа под абажуром, лучшие на свете шкафы с книгами, пахнущими таинственным ста­ринным шоколадом, с Наташей Ростовой, Капитан­ской Дочкой, золоченые чашки, серебро, портреты, портьеры» — все это огороженное стенами малое пространство вмещает в себя вечное — бессмертие ис­кусства, вехи культуры.

Дом Турбиных противостоит внешнему миру, в ко­тором царят разрушение, ужас, бесчеловечность, смерть. Но Дом не может отделиться, уйти из города, он часть его, как город — часть земного пространства. И вместе с тем это земное пространство социальных страстей и битв включается в просторы Мира.

Город, по описанию Булгакова, был «прекрасный в морозе и в тумане на горах, над Днепром». Но об­лик его резко изменился, сюда бежали «промыш­ленники, купцы, адвокаты, общественные деятели. Бежали журналисты, московские и петербургские, продажные и алчные, трусливые. Кокотки, честные дамы из аристократических фамилий» и многие другие. И город зажил «странною, неестественной жизнью». Внезапно и грозно нарушается эволюци­онный ход истории, и человек оказывается на ее из­ломе.

Изображение большого и малого пространства жизни вырастает у Булгакова в противопоставление разрушительного времени войны и вечного времени Мира.

Одна из последних зарисовок в романе — описа­ние бронепоезда «Пролетарий». Ужасом и отвраще­нием веет от этой картины: «Он сипел тихонько и злобно, сочилось что-то в боковых снимках, тупое рыло его молчало и щурилось в приднепровские ле­са. С последней площадки в высь, черную и синюю, целилось широченное дуло в глухом наморднике верст на двадцать и прямо в полночный крест».

Убийц, преступников, грабителей, предателей всех рангов и мастей история неминуемо сметает с пути, и имена их будут символом бесчестия и позора.

И как в начале романа, в его эпилоге, глядя на яр­кие звезды в морозном небе, автор заставляет нас ду­мать о вечности, о жизни будущих поколений, об от­ветственности перед историей, друг перед другом: «Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле».