ОБРАЗ ГОРОДА В ПОЭМЕ Н. В. ГОГОЛЯ. Композиционно поэма «Мертвые души» состоит из трех внешне замкнутых, но внутренне взаимосвязанных кругов — помещики, город, жизнеописание Чичикова, объ­единенных образом дороги, сюжетно связанных аферой глав­ного героя.

Но среднее звено —- жизнь города — само состоит как бы из сужающихся кругов, тяготеющих к центру; это гра­фическое изображение губернской иерархии. Интересно, что в этой иерархической пирамиде губернатор, вышиваю­щий по тюлю, выглядит как бы фигурой марионеточной. Истинная жизнь кипит в гражданской палате, в «храме Фемиды». И это естественно для административно-бюрок­ратической России. Поэтому эпизод посещения Чичико­вым палаты становится центральным, самым значитель­ным в теме города.

Описание присутствия — апофеоз гоголевской иронии. Автор воссоздает истинное святилище российской империи во всем его смешном, уродливом виде, вскрывает все могу­щество и одновременно немощность бюрократической маши­ны. Издевка Гоголя беспощадна: перед нами храм взяточни­чества, единственный его «живой нерв».

В этом якобы храме, в этой цитадели разврата возрож­дается образ Ада — хоть и опошленного, комического — но истинно русского Ада. Возникает и своеобразный Верги­лий — им оказывается «мелкий бес» — палатский чинов­ник, что «прислужился нашим приятелем, как некогда Вергилий прислужился Данту, и провел их в комнату при­сутствия, где стояли одни только широкие кресла и в них перед столом, за зеркалом и двумя толстыми книгами си­дел один, как солнце, председатель. В этом месте Вергилий почувствовал такое благоговение, что никак не осмеливал­ся занести туда ногу…» Как блистательна гоголевская иро­ния! Как бесподобен председатель — «солнце» гражданс­кой палаты! Как неподражаемо комичен этот убогий Рай, перед которым коллежского регистратора охватывает свя­щенный трепет! И самое смешное — как и самое трагич­ное, страшное! — то, что новоявленный Вергилий воистину почитает председателя — солнцем, его кабинет — Раем, его гостей — святыми Ангелами…

Как же мельчают, как исполшляются души в подоб­ном мире! Как жалки и ничтожны их представления об основополагающих для христианина понятиях — Рай, Ад, душа!

Что считают душой, лучше всего показано в эпизоде смер­ти прокурора: ведь о том, что у «покойника была, точно, душа», окружающие догадались, лишь когда он умер и стал «одно только бездушное тело». Для них душа — понятие фи­зиологическое! И в этом — духовная катастрофа.

В отличие от тихой, размеренной помещичьей жизни, где время, кажется, застыло, жизнь города кипит, клокочет. Но жизнь эта — призрачна, это не деятельность, а пустая суе­та. Что взбаламутило город, заставило в нем все тронуться с места? Сплетни о Чичикове. Все это смешно и ужасно од­новременно. Пустословие, которое перерастает в духовную пустоту -— вот главная идея гоголевского города.

Контраст суетливой внешней деятельности и внутреннего окостенения поразителен. Жизнь города мертва и бессмыс­ленна, как вся жизнь этого безумного мира. Черты алогиз­ма в образе города доведены до предела: с них и начинается повествование. Вспомните тупой, бессодержательный разго­вор мужиков, докатится колесо до Москвы или до Казани; комичный идиотизм вывесок «И вот заведение», «Иностра­нец Иван Федоров»…

Во многом образ губернского города в «Мертвых душах» напоминает образ города в «Ревизоре». Но укрупнен мас­штаб: вместо затерянного в глуши городишки, откуда «хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь», город центральный — «невдалеке от обеих столиц». Вместо мелкой сошки городничего — губернатор. Но жизнь — пустая, ало­гичная, бессмысленная — та же: «мертвая жизнь».