ОБРАЗ ГОРОДА В ПОЭМЕ. Композиционно поэма «Мертвые души» состоит из трех внешне замкнутых, но внутренне взаимосвязанных кругов — помещики, город, жизнеописание Чичикова, объединенных образом дороги, сюжетно связанных аферой главного героя.

Но среднее звено — жизнь города — само состоит как бы из сужающихся кругов, тяготеющих к центру; это графичес­кое изображение губернской иерархии. Интересно, что в этой иерархической пирамиде губернатор, вышивающий по тюлю, выглядит как бы фигурой марионеточной. Истинная жизнь кипит в гражданской палате, в «храме Фемиды». И это есте­ственно для административно-бюрократической России, По­этому эпизод посещения Чичиковым палаты становится цент­ральным, самым значительным в теме города.

Описание присутствия — апофеоз гоголевской иронии. Автор воссоздает истинное святилище российской империи во всем его смешном, уродливом виде, вскрывает все могущество и одновременно немощность бюрократической машины. Из­девка Гоголя беспощадна перед нами храм взяточничества, единственный его «живой нерв».

В этом якобы храме, в этой цитадели разврата возрождается сбраз Ада — хоть и опошленного, комического — но истинно русского Ада. Возникает и своеобразный Вергилий — им оказы­вается «мелкий бес» — палатский чиновник, что «прислужился нашим приятелям, как некогда Вергилий прислужился Данту, и провел их в комнату присутствия, где стояли одни только широ­кие кресла и в них перед столом, за зеркалом и двумя толстыми книгами сидел один, как солнце, председатель. В этом месте Вер­гилий почувствовал такое благоговение, что никак не осмеливал­ся занести туда ногу..,» Как блистательна гоголевская ирония! Как бесподобен председатель — «солнце» гражданской палаты! Как неподражаемо комичен этот убогий Рай, перед которым кол­лежского регистратора охватывает священный трепет! И самое смешное — как и самое трагичное, страшное! — то, что новояв­ленный Вергилий воистину почитает председателя — солнцем, его кабинет — Раем, его гостей — святыми Ангелами…

Как же мельчают» как исполшляются души в подобном мире! Как жалки и ничтожны их представления об основопо­лагающих для христианина понятиях — Рай, Ад, душа!

Что считают душой, лучше всего показано в эпизоде смер­ти прокурора: ведь о том, что у «покойника была, точно, душа», окружающие догадались, лишь когда он умер и стал «одно только бездушное тело». Для них душа — понятие физиоло­гическое! И в этом — духовная катастрофа.

В отличие от тихой, размеренной помещичьей жизни, где время, кажется, застыло, жизнь города кипит, клокочет. Но жизнь эта — призрачна, это не деятельность, а пустая суета. Что взбаламутило город, заставило в нем все тронуться с мес­та? Сплетни о Чичикове. Все это смешно и ужасно одновре­менно. Пустословие, которое перерастает в духовную пусто­ту — вот главная идея гоголевского города.

Контраст суетливой внешней деятельности и внутреннего окостенения поразителен. Жизнь города мертва и бессмыс­ленна, как вся жизнь этого безумного мира. Черты алогизма в образе города доведены до предела*, с них и начинается повествование. Вспомните тупой, бессодержательный разго­вор мужиков, докатится колесо до Москвы или до Казани,* комичный идиотизм вывесок «И вот заведение», «Иностра­нец Иван Федоров»…

Во многом образ губернского города в «Мертвых душах» напоминает образ города в «Ревизоре». Но укрупнен масштаб: вместо затерянного в глуши городишки, откуда «хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь», город централь­ный — «невдалеке от обеих столиц». Вместо мелкой сошки городничего — губернатор. Но жизнь — пустая, алогичная, бессмысленная — та же: «мертвая жизнь».