О Любви. На другой день к завтраку подали очень вкусные пирожки, раков и бараньи котлеты. Пока завтракали, приходил повар Никанор, «человек среднего роста, с пухлым лицом и маленькими глазами, бритый, и казалось, что усы у него были не бриты, а выщипаны», чтобы узнать, что гости жела­ют к обеду. Алехин рассказал, что красивая Пелагея была влюблена в этого повара. «Так как он был пьяница и буйного нрава, то она не хотела за него замуж, но соглашалась жить так. Он же был очень набожен, и религиозные убеждения не позволяли ему жить так; он требовал, чтобы она шла за него, и иначе не хотел, и бранил ее, когда бывал пьян, и даже бил. Когда он бывал пьян, она пряталась наверху и рыдала, и тогда Алехин и прислуга не ухо­дили из дому, чтобы защитить ее в случае надобности». И никто не понимал, почему Пелагея не полюбила кого-нибудь другого, более подходящего к ней по ее душевным и внешним качествам, а нравился ей именно Никанор, которого все за глаза называли мурлом.

После этого рассказа стали говорить о любви. Алехин сказал, что до сих пор о ней была сказана только одна неоспоримая правда — тайна сия вели­ка есть. И самое лучшее — это объяснять каждый случай в отдельности, не пытаясь обобщать. Было похоже, что он хочет что-то рассказать. «У людей, живущих одиноко, всегда бывает на душе что-нибудь такое, что они охотно бы рассказали».

«В окна было видно серое небо и деревья, мокрые от дождя, в такую по­году некуда было деваться и ничего больше не оставалось, как только рас­сказывать и слушать». И Алехин начал рассказывать свою историю любви.

Когда-то давно, окончив университет, он поселился в Софьине. Когда он приехал сюда, на имении был большой долг, а так как его отец задолжал, потому что много тратил на образование сына, то Алехин решил, что не уедет отсюда и будет работать, пока не уплатит этот долг. Работать он начал не без некоторого отвращения, потому что был по воспитанию белоручкой, по наклонностям — кабинетным человеком. Чтобы сельское хозяйство было не в убыток, нужно было вести дела самому. Алехин сам пахал, сеял, косил и при этом «скучал и брезгливо морщился, как деревенская кошка, которая с голоду ест на огороде огурцы». Все тело у него болело, он не высыпался, но в первое время думал, что эту рабочую жизнь можно легко «помирить со своими культурными привычками». Он поселился наверху, в парадных комнатах, после завтрака и обеда ему подавали кофе с ликером, а ложась спать, он читал на ночь «Вестник Европы».

Но эти привычки не прижились. Летом, особенно во время покоса, Але­хин не успевал даже добраться до своей постели и засыпал где придется. Мало-помалу он перебрался вниз, стал обедать в людской кухне, и из преж­ней роскоши осталась только прислуга, которая была еще у его отца.

В первые же годы жизни в деревне его выбрали в почетные мировые судьи, и главным развлечением для него стали наезды в город и участие в заседаниях окружного суда. Там заседали все-таки люди, получившие об­разование — ему было с кем поговорить. «После спанья в санях, после людской кухни сидеть в кресле, в чистом белье, в легких ботинках, с цепью на груди — это такая роскошь!» — признался он.

В городе он охотно сходился с людьми, но из всех знакомств самым при­ятным для него была встреча с Лугановичем, товарищем председателя окруж­ного суда, который однажды, в начале весны, пригласил Алехина к себе на обед. За обедом он представил гостя своей жене Анне Алексеевне, молодой женщине не старше двадцати двух лет. За полгода до того у нее родился первый ребенок. Алехин увидел «женщину молодую, прекрасную, добрую, интеллигентную, обаятельную, женщину, какой раньше никогда не встречал; и сразу почувствовал в ней существо близкое». Алехин успел заметить, что Луганович с женой понимают друг друга с полуслова и заключил, что живут они мирно, благополучно и что рады гостю. После обеда было весело, играли на рояле в четыре руки. Алехин уехал, только когда стемнело.

Все лето он безвыездно провел в Софьине, в трудах. Осталось лишь воспоминание о стройной белокурой женщине; он нарочно «не думал о ней, но точно легкая тень ее лежала на душе».

Поздней осенью Алехин опять поехал в город, на благотворительный спек­такль. В антракте его пригласили в губернаторскую ложу, где рядом с губерна­торшей он неожиданно увидел Анну Алексеевну. «И опять то же самое неот­разимое, бьющее впечатление красоты и милых ласковых глаз, и опять то же чувство близости». Они сидели рядом, потом ходили по фойе и разговаривали. Анна Алексеевна сказала, что весной, когда приходил обедать, он был моложе, бодрее, воодушевленно и много говорил и был очень интересен. Она призналась, что даже увлеклась им немножко, почему-то часто в течение лета о нем вспо­минала, а собираясь в театр, вдруг подумала, что они увидятся.

На другой день Алехин завтракал у Лугановичей. После завтрака те поехали к себе на дачу отдать распоряжения насчет зимы, и он с ними. С ними же он вернулся в город и в полночь пил у них чай «в тихой, семей­ной обстановке, когда горел камин, и молодая мать все уходила взглянуть, спит ли ее девочка». И после этого в каждый свой приезд Алехин непре­менно бывал у Лугановичей, к нему привыкли, и даже в дом он уже входил без доклада, как свой человек.

Если Алехин долго не приезжал в город, то, значит, был болен или что- нибудь случалось. Тогда Лугановичи беспокоились, и всякий раз Анна Алексеевна выходила к нему с озабоченным лицом и спрашивала, почему его так долго не было. И всякий раз «ее взгляд, изящная, благородная рука, …ее домашнее платье, прическа, голос, шаги производили все то же впечат­ление чего-то нового, необыкновенного» и важного в его жизни.

Они нескончаемо беседовали и подолгу молчали, думая каждый о своем, или же она играла Алехину на рояле. Если никого не было дома, то он оста­вался и ждал, разговаривал с няней, играл с ребенком или, лежа на турецком диване в кабинете, читал газету, а когда Анна Алексеевна возвращалась, то встречал ее в передней, брал покупки, и почему-то «всякий раз эти покупки нес с такою любовью, с таким торжеством, точно мальчик».

Лугановичей волновало, что «образованный человек, знающий языки, вместо того чтобы заниматься наукой или литературным трудом, живет в деревне, вертится как белка в колесе, много работает, но всегда без гроша». Им казалось, что Алехин страдает, и даже в веселые минуты он ощущал на себе их пытливые взгляды. Лугановичи чувствовали, что перед ними — бла­городное существо, И ЭТО ВНОСИЛО В НХ отношение к нему какую-то особую прелесть, точно в его присутствии их жизнь была чище и красивее. Было особенно трогательно, когда Алехину в самом деле приходилось тяжело, когда его притеснял какой-нибудь кредитор или не хватало денег для сроч­ного платежа, и муж и жена шептались у окна, потом Луганович с серьезным лицом предлагал взять взаймы денег, «и уши краснели у него от волнения». Иногда они дарили Алехину запонки, портсигар или лампу; и он в ответ присылал им из деревни битую птицу, масло и цветы.

Но он был глубоко несчастлив, и дома, и в поле, и в сарае думал о ней, стараясь понять «тайну молодой, красивой, умной женщины, которая вы­ходит за неинтересного человека, почти за старика (мужу было больше сорока лет), имеет от него детей,… добряка, простака, который рассуждает с таким скучным здравомыслием, на балах и вечеринках держится около солидных людей, вялый, ненужный, с покорным, безучастным выражением». Алехин все пытался понять, почему она встретилась именно Лугановичу, а не ему, почему произошла такая ужасная ошибка.

Приезжая в город, он всякий раз по ее глазам видел, что Анна Алексе­евна ждала его, сама признавалась, что еще с утра у нее было какое-то осо­бенное чувство. Влюбленные подолгу разговаривали обо всем, но не при­знавались друг другу в любви и скрывали ее ото всех, боясь всего, что могло бы открыть их тайну. Алехин любил нежно, глубоко, но спрашивал себя, к чему это может привести, если у них не хватит сил бороться с чув­ством. Ему казалось невероятным, что эта «тихая, грустная любовь вдруг грубо оборвет счастливое течение жизни ее мужа, детей, всего этого дома». Он рассуждал так: «Честно ли это? Она пошла бы за мной, но куда?… Дру­гое дело, если бы у меня была красивая, интересная жизнь, если б я, напри­мер, боролся за освобождение родины или был знаменитым ученым, арти­стом, художником, а то ведь из одной обычной, будничной обстановки пришлось бы увлечь ее в другую такую же или еще более будничную. И как бы долго продолжалось наше счастье? Что было бы с ней в случае моей болезни, смерти, или, просто, если бы мы разлюбили друг друга?»

По-видимому, она рассуждала подобным же образом, думала о муже, о детях, о своей матери, которая любила ее мужа, как сына. «Если б она от­далась своему чувству, то пришлось бы лгать или говорить правду, а в ее положении то и другое было бы одинаково страшно и неудобно». Ее мучил вопрос: принесет ли счастье Алехину ее любовь , не осложнит ли его жизни, и без того тяжелой. Ей казалось, что она недостаточно молода для него, не­достаточно трудолюбива и энергична, чтобы начать новую жизнь, и она часто говорила с мужем о том, что Алехину «нужно жениться на умной, достойной девушке, которая была бы хорошей хозяйкой, помощницей».

Шли годы. У Лугановичей было уже двое детей. Когда Алехин приходил к ним, дети кричали, что пришел дядя Павел Константиныч, радовались и вешались ему на шею.

Иногда Алехин и Анна Алексеевна вместе ходили в театр, сидели рядом, плечи их соприкасались, и в это время он чувствовал, что она близка ему, что им нельзя друг без друга, но всякий раз, выйдя из театра, прощались и расходились, как чужие, хотя в городе уже начинали сплетничать об их отношениях.

«В последние годы Анна Алексеевна стала чаще уезжать то к матери, то к сестре; у нее уже бывало дурное настроение, являлось сознание неудовлетворенной, испорченной жизни, когда не хотелось видеть ни мужа, ни детей. Она уже лечилась от расстройства нервов». При посторонних она испытывала какое-то странное раздражение против Алехина; о чем бы он ни говорил, она не соглашалась с ним, и если спорил, то принимала сторону его противника.

«К счастью или к несчастью, в нашей жизни не бывает ничего, что не кончалось бы рано или поздно»,— грустно сказал Алехин. Время разлуки с любимой все-таки наступило: Лугановича назначили председателем в одной из западных губерний. Его семье нужно было продать мебель, ло­шадей, дачу и переехать. Когда ездили на дачу, чтобы в последний раз взглянуть на сад, на зеленую крышу, всем грустно, и Алехин понял, что пришла пора прощаться не с одной только дачей. Было решено в конце августа отправить Анну Алексеевну в Крым по совету докторов, а немного погодя отправить и Лугановича с детьми в западную губернию.

Анну Алексеевну провожали большой толпой. Когда она уже простилась с мужем и детьми и до третьего звонка оставалось одно мгновение, Алехин вбежал к ней в купе, чтобы положить на полку одну из ее корзинок, которую она едва не забыла. Взгляды их встретились, и душевные силы оставили обоих. Он обнял ее, а она прижалась лицом к его груди, и слезы потекли из глаз у обоих. Он целовал ее лицо, плечи, руки, мокрые от слез, признался ей в своей любви, и со жгучей болью в сердце вдруг понял, как «ненужно, мелко и как обманчиво было все то, что мешало любить», понял, что «когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить от выс­шего, от более важного, чем счастье или несчастье, грех или добродетель… или не нужно рассуждать вовсе». Алехин в последний раз поцеловал ее, пожал руку, и они расстались навсегда. Тем временем поезд уже шел, он сел в соседнем пустом купе и до первой станции сидел и плакал, потом вышел и пошел к себе в Софьино пешком.

Пока Алехин рассказывал, дождь перестал и выглянуло солнце. «Буркин и Иван Иваныч вышли на балкон; отсюда был прекрасный вид на сад и на плес, который теперь на солнце блестел, как зеркало. Они любовались и в то же время жалели, что этот человек с добрыми, умными глазами, который рассказывал им с таким чистосердечием, в самом деле вертелся здесь, в этом громадном имении как белка в колесе, а не занимался наукой или чем-нибудь другим, что делало бы его жизнь более приятной; и они думали о том, какое, должно быть, скорбное лицо было у молодой дамы, когда он прощался с ней в купе и целовал ей лицо и плечи. Оба они встречали ее в городе, а Буркин был даже знаком с ней и находил ее красивой».