О ЧЕМ «НЕ ПЕЛИ НАШИ ОДЫ». Бывает так, что произведение становится фактом литера­туры задолго до своей публикации. Повесть Анатолия Приставкина как раз является таковой.

Она заполнила вакуум, созданный замалчиванием темы, которая долгие годы, даже десятилетия была отнесена к зап­ретным или в лучшем случае нежелательным. Ко многим об­разным определениям войны она добавляет еще одно точное и емкое, которое может стать своего рода художественной фор­мулой: у войны — сиротское лицо. И в самом деле, с такой впечатляющей силой эта тема не звучала.

Доподлинность, достоверность — это верные, но блеклые сло­ва, лишь отчасти способные объяснить напряженность эмоцио­нального, нравственного переживания, которое вызывает повесть Анатолия Приставкина. Тут и мгновенный отклик памяти войны на пронзительно узнаваемые предметы и детали тылового быта — таковы, например, колоритные сцены, живописный привокзаль­ный базар в Воронеже. И участливое сострадание изломанным, покореженным судьбам детей, полной мерой хлебнувших бездом-1 ность и неприютность. И приобщенность к общенародной боли, общенародной беде, выразительная печать которых неизгладима на разных героях. Регине Петровне, вдове летчика, оставшейся с двумя малолетними детьми, Демьяну Ивановичу, чья жена и дети заживо сожжены гитлеровцами, сторожихе Зине и «шоферице» Варе с консервного завода, — обе они сполна прошли ужасы ок­купации. Но прежде всего — на Сашке и Кольке Кузьминых, осиротевших братьях Кузьменышах…

Правдиво и обстоятельно описывает автор действия, мыс­ли и чувства близняшек. Можно ли забыть мечту Кузьмены- шей о буханке хлеба, которую они ни разу не то, что не съели, айв руках не подержали? Впервые увиденный ими батон, который распознали потому только, что его «в одном довоен­ном кино показывали». Баклажанную икру, тут же по незна­нию переименовали в «блаженную». Подкоп под хлеборезку. «Заначку» с уворованными банками джема, которые запаса­ют впрок, страшась голодной зимы. И многое-многое другое, из чего соткана жизнь детдомовцев с ее редкими удачами, когда сбывается мечта «извечно голодного шакала о жертве». Не часто она сбывается, да и то лишь у самых смекалистых, изворотливых на выдумку. Старая галоша, «Глаша», на кото­рой Кузьменыши сплавляют джем, вызывает улыбку: надо же додуматься! Но эта улыбка отдает печалью и горечью.

Но не только сопереживание, сострадание пробуждает по­весть. Один из сквозных ее мотивов — гневное возмущение плесенью, накипью войны, выплеснувшей на поверхность всю гниль. Мрачное олицетворение ее — директор томского детдо­ма. «От войны за детишками спасается«, — сказано о нем. Этот образ в повести — персонификация зла, которому проти­вопоставляется добро и отзывчивость, понимание и участли­вость. Это и безымянный машинист паровоза, останавливаю­щий состав посреди поля: «Россея не убудет, если детишки наедятся раз в жизни». Суматошная крикливая Зина и весе­лая, разбитная Вера с консервного завода, воспитательница в Березовской колонии Регина Петровна. И конечно же, ее ди­ректор Петр Анисимович Мешков. По сюжету повести так и остается неизвестным, что именно произошло в колонии в день гибели директора, как и почему погиб он, но ясно, что погиб на посту, защищая вверенных ему детей, при исполнении слу­жебного и просто человеческого долга.

Сиротское лицо войны — первый сюжетный пласт повес­ти. С ним плотно состыкован второй, о котором вернее всего сказать строками Александра Твардовского из поэмы «За да­лью — даль»:

О том не пели наши оды,

Что в час лихой, закон презрев,

Он мог на целые народы

Обрушить свой верховный гнев.

Кавказская трагедия, увиденная глазами братьев Кузьме- нышей, показана без выпрямлений и упрощений, без нынеш­него знания и понимания давних событий. «Это ведь непонят­но, что происходит», — любимая фраза-присказка Петра Анисимовича Мешкова воспринимается как рефрен, сопро­вождающий и обостряющий «ощущение тревоги», которое впервые завладевает детдомовцами на пути от станции к ко­лонии и затем под глухие взрывы в горах все более нарастает, усиливается по мере продвижения сюжета, сплетающего сна­чала разрозненные эпизоды в тугой узел драматического, с трагедийным исходом финала. «Что мы знали, что мы могли понимать в той опасности, которая нам угрожала? Да, ничего мы не понимали и не знали!»— говорит один из героев. Долж­но пройти время, чтобы события, разыгравшиеся в финале, соединились с другими и стали в один непрерывный ряд с тем «малым» эпизодом, который еще на пути к Кавказу довелось увидеть Кольке Кузьмину на станции Кубань: арестантский вагон с чеченскими детьми, руки, впившиеся в решетку окна, и «глаза, наполненные страхом».

Перечитывая страницы, мы находит описания событий, кар­тин до сих пор нам неизвестных, новые детали, характеризую­щие ту эпоху, и понимаем, почему эта повесть до 1985 года не печаталась, а была известна лишь узкому кругу литераторов.