Роман Л. Толстого «Тысяча восемьсот пятый год», впос­ледствии первый том «Войны и мира», и роман Ф. Достоевс­кого «Преступление и наказание» печатались на страницах одного и того же журнала («Русский вестник») в одно и то же время (1866 году).

И в том, и в другом произведении важней­шее место занимает наполеоновская тема. В частности, в обо­их романах речь идет о роли Наполеона в жизни и судьбе героев — Родиона Раскольникова и Андрея Болконского.

Болконский не ищет славы, построенной на карьере. На­полеон — вот его идеал, вот его мечта. Это не крестик и лен­точка Друбецкого, это стремление к большому, высокому и подлинному, это Наполеон, подающий руку чумным солда­там, летящий впереди войск под свист пуль и рискующий жизнью. Поэтому нельзя сказать, что князь Андрей хочет са­моутверждения любыми, путями, любой ценой.

Это истинное, что отличает Тулон Андрея Болконского от Тулона Родиона Раскольникова.

Наполеон Раскольникова — это символ дерзновенного пре­ступления всех границ. Право проливать кровь, распоряжаться по своему усмотрению жизнью и смертью других людей, ощуще­ние своей принадлежности к несомненно высшей касте, чем про­стые смертные, — это и есть сущность Наполеона по Раскольни­кову. И в Тулоне главное для него не в грандиозности и важности события, дело в сути события, какой ее видит Раскольников: че­ловек проливает кровь и не только не страдает из-за этого, но, более того, спокойно начинает с этой крови свою великолепную карьеру. Для Наполеона пробой был штурм Тулона, для Расколь­никова — убийство старухи-процентщицы. По мнению Расколь­никова, все могло быть и наоборот: главное — суть события, а его фактическое «оформление» — воля случая.

В этом главное отличие Раскольникова от Болконского. В са­мом деле, Раскольников преступает через чужую кровь, Андрей Болконский готов пролить (и проливает) свою. Он бросается впе­ред, «с наслаждением слыша свист пуль, очевидно направленных против него». Раскольников убивает, Болконский сам готов уме­реть: «А ежели ничего не остается, кроме, как умереть? — думал он. — Что же, коли нужно! Я сделаю это не хуже других».

Наполеон для Раскольникова и Болконского — это в чем- то разные Наполеоны. И когда Болконский мечтает о славе Наполеона, то он мечтает о славе того Наполеона, который как человек велик: о Наполеоне Аркольскош моста (вот так же со знаменем в руках и сам он бросится вперед на поле Аустерли­ца) и Яффы. «Он твердо был уверен, что нынче был день его Тулона или его Аркольского моста», Тулон здесь в одном ряду с Аркольским мостом. Для Раскольникова же главное в тех поступках, «которые трудно оправдать» и которые Раскольни­ков оправдывает в способности перешагнуть через кровь, Рас­кольников убежден, что если бы на его месте «случился Напо­леон и не было бы у него, чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы вместо этих красивых и монументальных вещей просто-запросто одна ка­кая-нибудь смешная старушонка, легистраторша, которую еще вдобавок надо убить», то «не только бы его не покоробило, но даже в голову бы ему не пришло, что это не монументально… и даже не понял бы он совсем: чего тут коробиться?»

Да и сам Тулон в представлении Андрея Болконского и Ро­диона Раскольникова во многом разные Тулоны, «…Настоящий властелин, кому все разрешается, громит Тулон, делает резню в Париже…» Для Раскольникова главное в Тулоне — его крова­вая цена. Громит Тулон, делает резню, забывает армию, теряет полмиллиона людей в московском походе — все это стоит в од­ном ряду. И про сам Тулон сказано выразительно — громит. Вывести армию из безнадежного положения, спасти ее — вот с чем связан Тулон в представлении Андрея Болконского.

И в «Преступлении и наказании», и в «Войне и мире» го­ворится о египетском походе Наполеона. Но как по-разному. «…настоящий властелин, кому все разрешается,., забывает армию в Египте» — вот что видит в этом походе Раскольни­ков. А Андрей Болконский вспоминает о госпитале в Яффе, где Наполеон подает чумным руку,

Но Тулон Раскольникова и Тулон Болконского все-таки один Тулон. И есть то, что объединяет Раскольникова с его стремлением встать «над всей дрожащей тварью и над всем муравейником» с тем Болконским, который дорожит только «торжеством над всеми». Больше того, Андрей Болконский готов был заплатить за Тулон такую цену, о которой не по­мышлял и Раскольников: «И как ни дороги, ни милы мне многие люди — отец, сестра, жена — самые дорогие мне люди, — но, как ни страшно и неестественно это кажется, я всех их отдам сейчас за минуту славы…» Всю их жизнь, жизнь самых дорогих людей, за одну минуту славы!

Как ужаснулся бы князь Андрей от того представления о Наполеоне, которое сложилось у Родиона Раскольникова! Как предположить, что недосягаемо великий человек «полез бы под кровать старушонке» ради карьеры! Это равносильно святотат­ству! Но чем же отличается стремление Болконского (и его Наполеона) к громкой славе от раскольниковского (и его Напо­леона) стремления встать над всем муравейником? На мой взгляд, по сути это одно и то же. А различие — это детали. И Раскольников с его топором, и Болконский с его Знаменем, один в душной комнате, другой — впереди солдат на поле боя, по существу стремились к одному и тому же — встать над людь­ми, Они только идут к этой цели разными путями. Путь» выб­ранный Болконским, с виду более благороден и возвышен, Но можно ли говорить о благородных путях в Наполеоны?

И закономерно, что каждого из героев постигает свой Аус­терлиц, свое разочарование в кумире,

Раскольников мучается и страдает потому, что наполеонов­ская идея враждебна его натуре и потому, что он сам не смог стать Наполеоном. Он страдает, как должен страдать благород­ный человек, ощущающий себя злодеем. Это — не что иное, как раскаяние, нравственное отчаяние. Но Раскольникову ка­жется, что слаб он, а не его идея. И вместо того, чтобы отверг­нуть идею, Раскольников отвергает себя как ее исполнителя.

Иное в душе Андрея Болконского. Его мучает не то, что не было Тулона, а то, что он мечтал о Тулоне, не то, что он не стал Наполеоном, а то, что Наполеон уже был в нем. Расколь­никова убивает, что он оказался недостоин своего идеала, А Болконский переживает крушение идеала, разочаровывается в нем и в своем стремлении к нему. Небо Аустерлица открыло Болконскому истинного Наполеона, Наполеона не Аркольского моста и госпиталя в Яффе, а мелочного Наполеона «с этим мелким тщеславием и радостью победы».

Пройдут годы, и на Бородинском поле мы услышим не прежнее: «Диспозиция следующего сражения делается им од­ним. Он носит звание дежурного по армии при Кутузове, но делает все один. Следующее сражение выиграно им одним», а иное: «Завтра, чтобы там ни было, мы выиграем сражение!» Не я — мы. Теперь Андрей Болконский убежден, что успех сражения зависит «ни от позиции, ни от вооружения, ни даже от числа»: «От того чувства, которое есть во мне, в нем, — он указал на Тимохина, — в каждом солдате». Не «над людь­ми», не «над всеми ими», а рядом с офицером, солдатом, сре­ди них, наравне с ними видит себя сейчас Болконский. Это и есть преодоление наполеоновской идеи в его душе.

В эпилоге «Преступления и наказания» Достоевский тоже приводит Раскольникова к преодолению наполеоновской идем («Но тут уж начинается новая история») Разные писатели приводят разных героев к одному и тому же пониманию не­совместимости стремления встать «над всеми» и человеческо­го. К постижению великой нравственной аксиомы: надо, «что­бы не для одного меня шла моя жизнь… — чтобы на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!»