НАПОЛЕОН РОДИОНА РАСКОЛЬНИКОВА И  АНДРЕЯ БОЛКОНСКОГО. Роман Л. Толстого «Тысяча восемьсот пятый год», впос­ледствии первый том «Войны и мира», и роман Ф. Досто­евского «Преступление и наказание» печатались на страни­цах одного и того же журнала («Русский вестник») в одно и то же время (1866 году). И в том, и в другом произведе­нии важнейшее место занимает наполеоновская тема. В част­ности, в обоих романах речь идет о роли Наполеона, в жизни и судьбе героев — Родиона Раскольникова и Андрея Бол­конского. Болконский не ищет славы, построенной на карьере. Наполеон -— вот его идеал, вот его мечта. Это не крестик и ленточка Друбецкого, это стремление к большому, высо­кому и подлинному, это Наполеон, подающий руку чумным солдатам, летящий впереди войск под свист пуль и рискую­щий жизнью. Поэтому нельзя сказать, что князь Андрей хо­чет самоутверждения любыми путями, любой ценой.
Это истинное, что отличает Тулон Андрея Болконского от Тулона Родиона Раскольникова. Наполеон Раскольникова — это символ дерзновенного преступления всех границ. Право проливать кровь, распоря­жаться по своему усмотрению жизнью и смертью других лю­дей, ощущение своей принадлежности к несомненно высшей касте, чем простые смертные,— это и есть сущность Наполео­на по Раскольникову. И в Тулоне главное для него не в гран­диозности и важности события, дело в сути события, какой ее видит Раскольников: человек проливает кровь и не толь­ко не страдает из-за этого, но, более того, спокойно начина­ет с этой крови свою великолепную карьеру. Для Наполеона пробой был штурм Тулона, для Раскольникова — убийство старухи-процентщицы. По мнению Раскольникова, все мог­ло быть и наоборот: главное — суть события, а его факти­ческое «оформление» — воля случая.
В этом главное отличие Раскольникова от Болконского. В самом деле, Раскольников преступает через чужую кровь, Андрей Болконский готов пролить (и проливает) свою. Он бросается вперед, «с наслаждением слыша свист пуль, оче­видно направленных против него». Раскольников убивает, Болконский сам готов умереть: «А ежели ничего не остает­ся, кроме, как умереть? — думал он.— Что же, коли нуж­но! Я сделаю это не хуже других».
Наполеон для Раскольникова и Болконского — это в чем- то разные Наполеоны. И когда Болконский мечтает о славе Наполеона, то он мечтает о славе того Наполеона, который как человек велик: о Наполеоне Аркольского моста (вот так же со знаменем в руках и сам он бросится вперед на поле Аустерлица) и Яффы. «Он твердо был уверен, что нынче был день его Тулона или его Аркольского моста». Тулон здесь в одном ряду с Аркольским мостом. Для Раскольникова же главное в тех поступках, «которые трудно оправдать» и ко­торые Раскольников оправдывает: в способности перешагнуть через кровь, Раскольников убежден, что если бы на его мес­те «случился Наполеон и не было бы у него, чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы вместо этих красивых и монументальных вещей просто-запросто одна какая-нибудь смешная старушонка, легистраторша, которую еще вдобавок надо убить», то «не только бы его не покоробило, но даже в голову бы ему не пришло, что это не монументально… и даже не понял бы он совсем: чего тут коробиться?»
Да и сам Тулон в представлении Андрея Болконско­го и Родиона Раскольникова во многом разные Тулоны. «…Настоящий властелин, кому все разрешается, громит Ту­лон, делает резню в Париже…» Для Раскольникова главное в Тулоне — его кровавая цена. Громит Тулон, делает резню, забывает армию, теряет полмиллиона людей в московском походе — все это стоит в одном ряду. И про сам Тулон ска­зано выразительно — громит. Вывести армию из безнадеж­ного положения, спасти ее — вот с чем связан Тулон в пред­ставлении Андрея Болконского.
И в «Преступлении и наказании», и в «Войне и мире» говорится о египетском походе Наполеона. Но как по-разно­му: «…настоящий властелин, кому все разрешается… забы­вает армию в Египте» — вот что видит в этом походе Рас­кольников. А’Андрей Болконский вспоминает о госпитале в Яффе, где Наполеон подает чумным руку. Но Тулон Раскольникова и Тулон Болконского все-таки один Тулон. И есть то, что объединяет Раскольникова с его стремлением встать «над всей дрожащей тварью и над всем муравейником» с тем Болконским, который дорожит толь­ко «торжеством над всеми». Больше того, Андрей Болкон­ский готов был заплатить за Тулон такую цену, о которой не помышлял и Раскольников: «И как ни дороги, ни милы мне многие люди — отец, сестра, жена — самые дорогие мне люди,— но, как ни страшно и неестественно это кажется, я всех их отдам сейчас за минуту славы…» Всю их жизнь, жизнь самых дорогих людей, за одну минуту славы!
Как ужаснулся бы князь Андрей от того представления о Наполеоне, которое сложилось у Родиона Раскольникова! Как предположить, что недосягаемо великий человек «полез бы под кровать старушонке» ради карьеры! Это равносильно святотатству! Но чем же отличается стремление Болконско­го (и его Наполеона) к громкой славе от раскольниковского (и его Наполеона) стремления встать над всем муравейником? На мой взгляд, по сути это одно и то же. А различие — это детали. И Раскольников с его топором, и Болконский с его Знаменем, один в душной комнате, другой —; впереди сол­дат на поле боя, по существу стремились к одному и тому же — встать над людьми. Они только идут к этой цели раз­ными путями. Путь, выбранный Болконским, с виду более благороден и возвышен. Но можно ли говорить о благород­ных путях в Наполеоны?
И закономерно, что каждого из героев постигает свой Аустерлиц, свое разочарование в кумире. Раскольников мучается и страдает потому, что наполео­новская идея враждебна его натуре и потому, что он сам не смог стать Наполеоном. Он страдает, как должен страдать благородный человек, ощущающий себя злодеем. Это — не что иное, как раскаяние, нравственное отчаяние. Но Рас­кольникову кажется, что слаб он, а не его идея. И вместо того, чтобы отвергнуть идею, Раскольников отвергает себя как ее исполнителя.
Иное в душе Андрея Болконского. Его мучает не то, что не было Тулона, а то, что он мечтал о Тулоне, не то, что он не стал Наполеоном, а то, что Наполеон уже был в нем. Раскольникова убивает, что он оказался недостоин своего идеала. А Болконский переживает крушение идеа­ла, разочаровывается в нем и в своем стремлении к нему. Небо Аустерлица открыло Болконскому истинного Наполе­она, Наполеона не Аркольского моста и госпиталя в Яффе, а мелочного Наполеона «с этим мелким тщеславием и ра­достью победы».
Пройдут годы, и на Бородинском поле мы услышим не прежнее: «Диспозиция следующего сражения делается им одним. Он носит звание дежурного по армии при Кутузо­ве, но делает все один. Следующее сражение выиграно им одним», а иное: «Завтра, чтобы там ни было, мы выиграем сражение!» Не я — мы. Теперь Андрей Болконский убеж­ден,, что успех сражения зависит «ни от позиции, ни от воо­ружения, ни даже от числа»: «От того чувства, которое есть во мне, в нем,— он указал, на Тимохина,— в каждом солда­те». Не «над людьми», не «над всеми ими», а рядом с офи­цером, солдатом, среди них, наравне с ними видит себя сей­час Болконский. Это и есть преодоление наполеоновской идеи в его душе. В эпилоге «Преступления и наказания» Достоевский тоже приводит Раскольникова к преодолению наполеонов­ской идеи («Но тут уж начинается новая история»). Раз­ные писатели приводят разных героев к одному и тому же пониманию несовместимости стремления встать «над все­ми» и человеческого. К постижению великой нравствен­ной аксиомы: надо, «чтобы не для одного меня шла моя жизнь… — чтобы на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!»