“Мысль семейная и мысль народная”. Психологический склад человека, его взгляды и судьба, по Толстому, во многом определяются семейным окружением и родовыми традициями, кото­рые составляют для него своего рода почву. И не удивительно, что многие главы романа-эпопеи «Война и мир» посвящены домашней жизни героев, ее бытовому укладу, внутрисемейным отношениям.

Хотя Толстой порой и изобра­жает рознь между кровно близкими людьми (натянутые отношения княжны Марьи с отцом в пору их московского житья; отчуждение между Николаем и матерью из-за его намерения жениться на Соне), главное в семейных эпизодах романа — неподдельно живое общение между людьми, которые дороги и близ­ки друг другу. Семейный мир на протяжении всего романа противостоит как некая активная сила внесемейному разладу и отчуждению. Это и суровая гармония упорядоченно-строгого уклада лысогорского дома, и поэзия тепло­ты, царящая в доме Ростовых с его буднями и праздниками (вспомним охоту и Святки). Семейные отношения Ростовых отнюдь не патриархальны. Здесь все равны, все имеют возможность выражать себя, вмешиваться в происходя­щее, действовать инициативно.

В центре романа — «родовое семейство» Ростовых. Для толстовских героев (как и для самого Толстого) неоценимо важны их «фамильная» общность и при­общенность к семейным преданиям, традициям отцов и детей. Когда французы вот-вот должны были подойти к Богучарову, княжна Марья ощущала себя «обя­занною думать за себя мыслями своего отца и брата»: «…что бы они сделали теперь, то самое она чувствовала необходимым сделать». Подобные же заботы овладевают Николаем Ростовым в тяжкую для семьи пору: он не отказывается от обязательства уплаты долгов, так как память об отце для него священна.

Семья, по Толстому, — это не замкнутый в себе, не отъединенный от всего окружающего клан, патриархально упорядоченный и существующий на протя­жении ряда поколений, а неповторимо-индивидуальные «ячейки», обновляе­мые по мере смены поколений, всегда имеющие свой возраст. В «Войне и мире» семьи подвержены качественным переменам, порой весьма значительным.

В кризисных ситуациях герои романа готовы не только поступиться своим родовым имуществом (подводы Ростовых, предназначенные для вывоза ве­щей, отданы для раненых), но и подвергнуть опасности самих себя и близких людей. Как суровую необходимость Болконские воспринимают службу в армии князя Андрея, Ростовы — уход на войну Пети. Участвуя в петербургской оппо­зиции правительству, Пьер сознательно идет навстречу серьезнейшим испыта­ниям для себя и семьи.

В мирный быт Болконских и Ростовых вовлечен широкий круг внесемейных связей. Поездки к соседям, прием гостей, долгое пребывание в домах род­ственников и друзей, выезды в свет — все это органично входит в «обыден­ность» семьи Ростовых.

В домашней жизни толстовских героев находится место и обсуждению «общих проблем», нравственно-философским раздумьям, спорам на военные и политические темы. Подобный «тон» в семье Болконских задает Николай Андреевич, который, несмотря на то что безвыездно находится в Лысых Го­рах, знает «положение вещей» в России и Европе лучше, чем многие обитате­ли столицы. Можно вспомнить и рассуждения о войне в доме Ростовых, и философскую беседу Пьера с Андреем Болконским в Богучарове. Пытливая, ищущая, встревоженная мысль, нескончаемый нравственный поиск, столь ха­рактерные для семьи Болконских, проявляются и в эпилоге: графиня Марья ведет дневник, записывает свои мысли о воспитании детей. Неприметно и естественно возникает в Лысых Горах 1820 г. спор о современной России, о дальнейших путях ее развития. Нравственно-философские помыслы графини Марьи и гражданское воодушевление Пьера естественно входят в домашнюю повседневность толстовских героев.

Атмосфера семейного мира в романе непреходяща, но наиболее ярко представ­лена она в эпилоге. «Ростовская» стихия единения здесь заметно упрочивается: семьи Николая и Пьера гармонично сопрягают «болконско-безуховскую» духов­ность и «ростовскую» безыскусственную доброту. Этот синтез двух семейно-ро­довых традиций мыслится автором как жизнестойкий и прочный. «Ростовская порода», будучи обогащена опытом Болконских и Безухова, в эпилоге как бы преодолевает свою былую узость и беззащитность: Николай как глава новой семьи Ростовых гораздо жизнеспособнее и практичнее, чем его отец Илья Андреевич.

В 60-е гт. семья — в центре внимания Толстого. «Писатель, — отмечает Н. Н. Гусев, — несчастливый и неспокойный в семейной жизни, никогда не мог бы создать произведение, столь грандиозное по размеру и проникнутое таким мирным, спокойным, жизнерадостным настроением». «Война и мир» создана в семье, она вышла из семьи. Семья ничем, казалось бы, не способствовала творче­ству, а вместе с тем именно она порождала его» (В. А. Жданов. Любовь в жизни Льва Толстого). Прототипами центральных героев были люди, составляющие ближайшее родственное и семейно-родовое окружение Льва Николаевича. В Ростовых много от Толстых и Берсов (в Николае Ростове — от отца писателя, в Наташе Ростовой — от сестер Берс, Сони и Тани); княжна Марья имеет прототи­пом Марию Николаевну Волконскую-Толстую. Поэтому чтение «Войны и мира» может дополнить сведения о быте и характерах предков и родителей Льва Ни­колаевича.

Семейная тема «Войны и мира» имела для Толстого глубокий личностный смысл, во многом драматический. В романе писатель говорил о том, чего недо­ставало ему самому, чего он всей душой хотел для себя, но не мог достигнуть и обрести. В «Войне и мире» косвенно запечатлена одна их самых серьезных и сокровенных проблем судьбы самого автора, всегда тосковавшего по непосред­ственности. Приобщение Льва Николаевича к манившему его миру безыскусст­венности и любви было напряженным и непроизвольным. В «Воспоминаниях» Толстой признавался, что он «был совершенно лишен» внутренней независимо­сти от мнений о себе окружающих, которая была присуща его матери и брату Николаю.

А.  Моруа, мастер биографического жанра, метко сказал, что Пьер эпилога — это Толстой, «каким он хотел бы стать». Прочитав мемуары жены писателя С. А. Толстой, начинаешь думать, что и Наташа, которая, выйдя замуж, «броси­ла сразу все свои очарования», понимая, что они «теперь только были бы смеш­ны в глазах ее мужа», показана именно той женщиной, какой хотел бы видеть свою жену писатель. Софья Андреевна вспоминает о своих первых яснополян­ских годах: жизнь шла «без художеств и без всяких перемен и веселья. Таковой ее устроил и строго соблюдал Л. Н.». Это тяготило жену Льва Николаевича, склонную увлекаться «музыкой, книгой, живописью или людьми, того стоящи­ми». Читая строки воспоминаний С. А. Толстой, ясно видишь, что изображение Пьера и Наташи в эпилоге было своего рода уроком и назиданием автора жене (первому и столь важному для него читателю «Войны и мира»): писатель гово­рит об образцовой, по его мнению, семье, о создании которой он мечтал даже в счастливые годы семейной жизни.

Между близкими писателю людьми и героями «Войны и мира», конеч­но же, нельзя ставить знак равенства. Тем не менее семья Толстого, близкие ему люди явили собой первообраз жизненной атмосферы Болконских и Рос­товых.

Широта интеллектуальных интересов и напряженность духовной жизни ма­тери Льва Николаевича, одержимость нравственной требовательностью к себе и близким, отчужденность отца писателя от мира чиновничьей иерархии и прису­щее ему чувство независимости, атмосфера доброжелательности и любви в доме, теплое отношение к дворовым, крестьянам, юродивым, отсутствие (по тем вре­менам необычное) телесных наказаний в семье деда писателя — Ильи Николае­вича Толстого — все это было неповторимо-толстовским. Все это и создало тот нравственный климат, который сформировал Толстого как личность и отразил­ся в семейных картинах «Войны и мира».

Центральные герои романа и изображенные в нем люди из народа живут по общим для них законам. В осознании этого Толстым отчетливо дала о себе знать его близость к национальной жизни, прежде всего к крестьянству — «тому слою населения современной ему России, который был самым стойким носителем тысячелетних русских культурных традиций» (Д. С. Лихачев).

По убеждению автора «Войны и мира», благом является и безыскусственно ­простая одухотворенность крестьянина, и личностно-сложный мир немногих русских людей, которым дворянские привилегии позволили приобщиться к образованию, а главное, ощутить себя независимыми и нравственно свободны­ми. Ни один из этих «миров» Толстой не считает ограниченным, тем более заслуживающим снисхождения или презрения. Он не ставит какой-либо из них иерархически над другим.

В романе есть эпизод, обнаруживающий отчуждение и затрудненность кон­такта между этими двумя мирами: при отъезде из Богучарова княжне Марье не удается договориться с крестьянами. Но в ряде других сцен, которые создают общую атмосферу произведения, показаны живые и доверительные контакты между людьми из народа и главными героями. Вспомним охоту и Святки у Ростовых, Пьера на Бородинском поле, в Можайске и в плену, княжну Марью в общении со странницами, Николая Ростова в эпилоге, живущего и работающего «бок о бок» со своими крестьянами.И все-таки вполне осуществленным духовным единением подобные контак­ты не назовешь. Знаменателен эпизод из вещего сна Безухова после Бородинс­кого сражения: солдаты «хотя и были добры, они не смотрели на Пьера», когда он захотел «обратить на себя их внимание». Платон Каратаев, встреча с кото­рым оказалась столь значительной для Безухова, тоже никак не выделил его из окружающих людей, хотя был настроен к Пьеру дружелюбно.

Отчуждение патриархально-крестьянского мира от представителей новой, личностной культуры — для писателя факт самоочевидный, непререкаемый, не подлежащий нравственному суду, а тем более его «практическому» устранению — путем прямого вмешательства в жизнь. Нет в толстовском романе и намека, что крестьяне нуждаются в интеллектуальном воздействии со стороны, что лю­дей из народа надо развивать, наставлять, приобщать к чему-то дотоле им чуж­дому и непонятному. Никто из героев «Войны и мира» не покушается на патри­архальную «круглость», никто не одержим помыслами привнести извне в мир нерефлективной простоты что-то непривычно сложное. Толстому чужда мысль о достраивании и переделке народной жизни на европейско-личностный лад. Одной из самых важных для него была истина максимально осторожного при­косновения к народной жизни с ее органической устойчивостью. К крестьян­скому быту и культуре писатель относился с благоговейной бережливостью. Он утверждал, что «воспитание портит, а не исправляет людей». По мысли Толсто­го, «верующие в прогресс» представители «высших классов» не имеют права вмешиваться в воспитание и образование народа. Эти обобщения дали о себе знать и в «Войне и мире». В отличие от князя Андрея в пору его богучаровского уединения, Николай в эпилоге не только не озабочен какими-либо хозяйствен­ными нововведениями, но вообще их не любит. Вмешательство в привычную для крестьян жизнь здесь сводится к тому, что графиня Марья пытается защи­тить мужиков от помещичьей грубости, которой не чужд ее муж.

И уж, конечно, сами крестьяне, какими мы их видим в «Войне и мире», не способны проявить инициативу в приобщении к «сложному» господскому бы­тию. И здесь — глубокая историческая правда Толстого. Практически полная отстраненность народа от личностной культуры европейского типа была харак­терна для России не только в начале XIX в., но и во время написания романа.

Отчуждение же от народа образованной элиты — лучших представителей дворянской культуры — в пору написания «Войны и мира» было относитель­ным: оно уже начинало преодолеваться, что и отражено в романе. Первоначаль­ная удаленность Болконского и Безухова от народной жизни кажется Толстому нежелательной и неестественной. И автор ведет своих героев по пути осознания духовной близости большинству населения России — к пониманию того, на­сколько эта сопричастность национальной жизни важна для них самих. «Все лица: ямщик, смотритель, мужики на дороге или в деревне — все имели для него новый смысл», — говорится о возвращении Пьера в Москву после плена. «При­сутствие и замечания Вилларского, постоянно жаловавшегося на бедность, от­сталость от Европы, невежество России, только возвышали радость Пьера. Там, где Вилларский видел мертвенность, Пьер видел необычайно могучую силу жизненности, ту силу, которая в снегу, на этом пространстве поддерживала жизнь этого целого, обособленного и единого народа». Таков главный урок, извлечен­ный Пьером из общения с солдатами и Платоном Каратаевым.

В эпилоге Пьер говорит, что Платон принял бы его спокойную и благообраз­ную семейную жизнь, но вряд ли — его петербургскую деятельность. «Нет, не одобрил бы, — сказал Пьер, подумав». Смысл этого эпизода вполне ясен. Лю­дям, живущим благородными гражданскими намерениями, подобает неустанно оглядываться на родственный им мир народной простоты и безыскусственно­сти, соотносить свои мысли и дела с мнениями и образом жизни крестьян, ра­доваться всяческим «схождениям» своего личного, группового или сословного с общим, народным и тревожиться расхождениями одного с другим, неустанно «сопрягать» собственный опыт с воззрениями людей из народа и их нравствен­ным обликом.

Однако Толстой в «Войне и мире» не призывает к опрощению и не ведет к нему своих героев. В романе вовсе не утверждается, что людям, приобщившим­ся к культуре европейского типа, нужно отречься от своей «непатриархальной» сложности. Подобная мысль, правда, порой посещает героев романа, но она мало что определяет в их судьбах. Княжна Марья собирается уйти из дома странницей, но чувствует, что не в силах осуществить своего намерения, так как больше, чем Бога, любит отца, брата и племянника.

Думает о чем-то родственном опрощению и Пьер в Можайске. «Солдатом быть, просто солдатом! — думал Пьер, засыпая. — Войти в эту общую жизнь всем существом, проникнуться тем, что делает их такими. Но как скинуть с себя все это лишнее, дьявольское, все бремя этого внешнего человека?» Из этих слов, однако, становится ясно, что смутные помыслы героя об изменении образа жизни порождены неприятием светской суетности, но это не результат умствен­ных исканий.

Истина «Войны и мира» — не опрощение, а «сопряжение» ценностей, вопло­щенных в образах главных героев романа, с обычаями народной жизни: сохра­нение вопреки (и одновременно благодаря!) резко усложнившимся личност­ным формам сознания и бытия — изначальной приобщенности человека к наро­ду как целому. Этой истине и верны лучшие толстовские герои, прежде всего Ростовы. Всем своим повседневным опытом они способны «противодейство­вать» роскоши и высказывать примеры простоты в жизни, что и сближает их с крестьянским большинством русского населения.

Ясно обозначенные в «Войне и мире» различия патриархального и непатри­архального миров ни в коей мере не перерастают в противоположность. Ни Наташа Ростова, ни тем более Пьер Безухов и княжна Марья, ни Андрей Бол­конский — при всех своих смятениях — от непосредственной жизни не уходят. Они безыскусственны и в своих умственных исканиях. Противоречия «патри­архальности и развития личности», о которых порой говорят, не составляют у Толстого антагонизма. Сложность и глубина духовной жизни в «Войне и мире» по самой своей сути нераздельны с безыскусственной простотой.

Каждое из двух начал, «каратаевское» и, так сказать, «болконско-безухоаское», лишено полноты и самодостаточности. В «Войне и мире» показано, что «реф­лексия и анализ, поднявшиеся над простым существованием… имеют тенденцию оторваться от этого ясного и простого и тогда запутаться сами в себе, стать дурной бесконечностью». Сознание и анализ не могут заменить человеку жиз­ни» (С. Г. Бочаров). Но и патриархальность имеет тенденцию оторваться от живой жизни – увести человека в пассивную созерцательность. Невыраженность личностного начала делает неполным единение между людьми, даже как- то отчуждает их друг от друга. Свидетельство тому – отношение Платона к Пьеру. «Привязанностей, дружбы, любви, как понимал Пьер, Каратаев не имел никаких… Пьер чувствовал, что Каратаев, несмотря на всю свою ласковую не­жность к нему (которой он невольно отдавал должное духовной жизни Пьера) чи на минуту не огорчился бы разлукой с ним. И Пьер то же чувство начинав “спытывать к Каратаеву».

Нежизненную, порой отчуждающую людей друг от друга, пассивную со- ерцательность не следует, однако, считать сущностью толстовского крестьян­ского мира, тем более не надо в ней усматривать суть национального бытия. Ведь и в Платоне Каратаеве важны прежде всего житейская стойкость и на­правленная на все и вся доброжелательность и любовь.

В центре внимания Толстого-художника — то ценное и поэтическое, что таит в себе русская нация: как народное бытие с его многовековыми традициями, так и жизнь сравнительно неширокого слоя образованных дворян, сформировав­шихся в послепетровское столетие.

Способность и склонность русского человека к органически свободному единению, при котором легко преодолеваются сословные и национальные барь­еры, показывает писатель, смогла наиболее полно и широко проявиться в том привилегированном и приобщенном к культуре западноевропейского типа со­циальном слое, к которому принадлежат центральные герои романа. Это был в России своего рода оазис нравственной свободы. Привычное в России насилие ад личностью здесь нивелировалось и даже сводилось на нет, а тем самым открывался простор для вольного общения всех со всеми.

«Мысль народная» и «мысль семейная» составляют в «Войне и мире» нера­сторжимое единство. Условием укорененности людей в своей национальной культуре, по Толстому, является их органическая приверженность собственно­му родовому и социально-бытовому укладу. Глубокая сопричастность героев романа, какими они показаны в эпилоге, своей семье и своей нации, полагает писатель, делает их жизнь счастливой и гармоничной.

Но эта гармония предстает как относительная и ненадежная. На самых пос­ледних страницах «Войны и мира» неожиданно звучит глубоко драматическая нота: взаимоотношения Николая Ростова и Пьера Безухова показывают, что толстовский мир, крепкий и цельный, дает вместе с тем трещины, могущие со временем привести к расколу. Гражданский опыт Пьера и житейски практиче­ский – Николая роковым образом не увязываются друг с другом и ведут этих людей к взаимному непониманию, даже к враждебности.

«Ничто в эпилоге не говорит о близости Пьера крестьянскому миру. Новой деятельности его не одобрил бы Каратаев. К крестьянскому же миру-общине и вообще к земле ближе всего в эпилоге Николай Ростов, заявляющий, что пойдет убить, если прикажет Аракчеев» (С. Г. Бочаров). Правда житейской близости к крестьянской общине остается несовмещенной с правдой служения справед­ливости, истине, совершенствованию мира. В благополучном эпилоге романа неожиданно просматриваются контуры будущих трагических ситуаций.

Позиция Толстого – признание относительности правоты обеих сторон. России нужны как стабильность крестьянской общины, за что ратует Нико­лай Ростов, так и разумное, справедливое государственно-политическое и социальное устройство, поборником которого является Пьер Безухов. Пути сопряжения того и другого автору неясны. И основная проблема эпилога «Войны и мира» вовсе не в том, чтобы эти пути как-то уяснить. Для Толстого важно прежде всего обозначить неотъемлемые от России ценности и отдать им должное. Он сам говорил, что работает как писатель вовсе не для выражения определенного «воззрения на все социальные вопросы», но ради того, «чтобы заставить любить жизнь в бесчисленных, никогда не истощимых всех ее про­явлениях».