Мотив прозрения в комедии А.С. Грибоедова. Комедия А.С. Грибоедова «Горе от ума» — первое реалистическое про­изведение русской литературы. В нем Грибоедов следует логике окружа­ющей действительности, он показывает жизнь дворянского общества пер­вой половины 20-х гг. XIX в. и изображает разные стороны этой жизни: противоречия между прогрессивным и консервативным дворянством.

Чацкий предстает в комедии как идеолог «нового времени». В начале пьесы он, полный надежд, приезжает в Москву, где становится участни­ком конфликта общественного (спорит с Фамусовым и со всем фамусов- ским обществом) и конфликта любовного (пытается выяснить, живы ли в Софье чувства трехлетней давности, по-прежнему ли она его любит). В результате к концу комедии он прозревает, понимает тщетность сво­их попыток исправить что-либо в обществе и добиться любви Софьи. Он уезжает потрясенным и освобожденным от иллюзий. Но этому предше­ствовал долгий путь терзаний.

Появление Чацкого в комедии подготовлено д ля читателей разговором Софьи и Лизы, в котором прорывается досада Софьи на уехавшего Чацко­го: «Ах, если любит кто кого, зачем ума искать и ездить так далеко?». Чац­кий появляется тем более неожиданно для обитателей фамусофского дома, что «три года не писал двух слов». И появляется он таким же, как был («чув­ствителен, и весел, и остер») в надежде на прежние отношения с Софьей, и потому несколько обескуражен холодным приемом («Удивлены! и толь­ко!», «Вот полчаса холодности терплю»). На первый взгляд кажется, что любовная интрига с участием Чацкого туг же и завершилась, не успев на­чаться. Однако Грибоедов умело разворачивает сюжет, опираясь на психо­логию влюбленного героя, у которого «ум с сердцем не владу». Именно это с восторгом подчеркивает А.С. Пушкин в письме А.А. Бестужеву: «Между мастерскими деталями этой прелестной комедии — недоверчивость Чацкого в любви Софьи к Молчали ну прелестна! — и как натурально!». Чацкий не верит своим глазам, не верит ушам, не верит словам Софьи. Он видит, что в Софье нет «ни на волос любви»; после падения Молчалина с лошади он понимает, что «так можно ощущать, когда лишаешься единственного дру­га»; Софья прямо говорит ему о Молчалине: «Вот я за что его люблю». И все же Чацкий считает, что «она не ставит в грош его».

«Всякий шаг Чацкого, почти всякое слово в пьесе тесно связаны с игрой чувства его к Софье, раздраженного какою-то ложью в ее поступ­ках, которую он и бьется разгадать до самого конца» (И.А. Гончаров). Даже в спорах с Фамусовым он не забывает о Софье. Не считая Фаму­сова безнадежным глупцом, он на первых порах еще думает, что и для него эти три года не прошли попусту; Чацкий еще пытается ему что- то доказать. Но главная причина, побудившая его к продолжению спо­ра, состояла, конечно, не в намерении вразумить Фамусова. Свои взгляды и убеждения были для Чацкого не только достоянием его ин­теллекта, они были основой его личности и его чувства чести. И Чац­кий должен был сказать отцу своей возлюбленной, что он ни в чем не отступит от своих убеждений.

Чацкий по своей восторженной и несколько простодушной вере в скорую победу идеалов добра и справедливости иногда попадает в коми­ческие положения, но это еще сильнее оттеняет его благородство и ве­ликодушие. В монологе о французике из Бордо он в надежде на сочув­ствие Софьи рассказал ей, как его осмеяли за предпочтение националь­ного иноземному:

Я рассердись и жизнь кляня,

Готовил им ответ громовый;

Но все оставили меня, —

Но

Глядь…

Оказалось, он давно уже говорит в пустоту.

Грибоедов здесь с подчеркнутой наглядностью обнаруживает и силу, и слабости своею героя. Здесь становится очевидно, что Чацкий одинок, что даже Софья его оставила. Только после этого жестокого урока нача­ли, наконец, рассеиваться «все призраки, весь чад и дым надежд». Но прозрение только еще начиналось. Чацкому предстояла встреча с Репе- тиловым.

Пушкин сказал о Репетилове: «В нем 2, 3, 10 характеров». Действи­тельно, самая характерная черта этого персонажа состоит именно в от­сутствии характера. Он зеркало, направленное на все, что входит в моду. Зеркало, правда, кривое. Но не настолько, чтобы отразившиеся в нем предметы искажались до неузнаваемости. Чацкий до своего отъезда из Москвы, по-видимому, нередко оказывался поблизости от этого зерка­ла. Слова Репетилова

Что бал? братец, где мы всю ночь до бела дня,

В приличьях скованы, не вырвемся из ига…

Тьфу! служба и чины, кресты — души мытарства… явственно напоминают речи самого Чацкого, которые Репетилов слы­шал три года назад. Оказывается, что, высказывая свои заветные мыс­ли, Чацкий, сам того не желая, вносил в монотонное существование «репетиловщины» (неотъемлемой части «фамусовщины») некий элемент разнообразия. Глядя на Репетилова, Чацкий особенно явственно осоз­навал бесцельность своих речей, их ложное толкование.

К исходу дня в доме Фамусова, если уж Чацкому и могло показаться в московской жизни что-то новым и неожиданным, так это полное тор­жество старого. Одна только горестная судьба Платона Михайлыча (не случайно созвучие Горич — горе) должна была убедить Чацкого, что мос­ковская жизнь в эти три года шла вовсе не так, как он полагал. Выход, казалось бы, оставался только один — уехать из Москвы. Но Чацкий даже после встречи с Репетиловым, даже после того, как он услышал клевету о сумасшествии, еще далек от мысли навсегда оставить Москву.

Софья, ее участь, ее отношение к нему — вот что еще удерживало его здесь. То, что все гости Фамусова поверили сплетне о сумасшествии, Чацкого, конечно, огорчило, но не очень удивило: в московском обще­ственном мнении он уже и три года назад был объявлен «мотом и со­рванцом».

А Софья знает ли?..

Чацкий хочет доказать себе, что «никем по совести она не дорожит». Само предположение еще таит в себе искру надежды: никем. Мысль о сопернике еще отстраняется, обморок — все еще загадка. Надо было уви­деть ночное свидание, собственными ушами услышать, что сплетню о сумасшествии выдумала именно Софья, чтобы понять, наконец, что она давно сделала свой выбор, выбор между ним и Молчалиным, между высокими идеалами человечности и моралью фамусовской Москвы. Может быть, Софья и не захочет помириться с Молчалиным, но Чацкий для нее потерян навсегда: она не только отвергла его любовь, но и ос­корбила его чувство ложью, которую прикрывала то девичьей скромно­стью и чувствительностью, то маской непринужденной шутки.

Последняя — и самая главная — надежда Чацкого разбита. Но вмес­те с ней развеялись и последние иллюзии.

Так! отрезвился я сполна,

Мечтанья с глаз долой и спала пелена.

Софья тоже оказалось нелегко, она тоже обманулась в своем воз­любленном. Разоблачив Молчалина, она тем самым уверилась в не­правильности своего выбора. Она строила идеал любимого, опираясь на образ робкого, мечтательного юноши, который рисовала сенти­ментальная литература в век Карамзина и Жуковского. Она в своей любви не боялась нарушить приличия, ее не смущало мнение света, она отстаивала собственную свободу выбора, защищала возлюблен­ного от нападок Чацкого — а он оказался лишь «низкопоклонником и дельцом». Тем тяжелее для Софьи ее прозрение, что его свидетелем стал Чацкий.

Дорогой ценой досталось Чацкому освобождение от иллюзий. Сей­час он потрясен и просто не может думать о том, что в этот день одер­жал победу над фамусовской Москвой. А это была победа: своим страс­тным отрицанием ее заветов и обличением ее идолов Чацкий (по воле Грибоедова) вынудил ее предстать перед миром во всей своей безобраз­ной наготе.