«МОИМ СТИХАМ НАСТАНЕТ СВОЙ ЧЕРЕД…». В Цветаевой поражает все: и стихи, и судьба. Несомненно, в русской поэзии она — самая трагическая из лирических поэтесс. Эмигрировавшая в 1922 году вслед за любимым му­жем, Сергеем Яковлевичем Эфроном, в Прагу, она не печата­лась там, потому что была для эмиграции слишком русской, и не печаталась на родине, в России, потому что была эмиг­ранткой. Она потеряла родину дважды, уехав в 1922 году и вернувшись в 1939, когда у нее репрессировали мужа, аресто­вали дочь, когда она не знала, что с ней будет завтра, когда у нее не могло быть ни работы, ни постоянного места житель­ства. И в результате — самоубийство 31 августа 1941 года:

О, черная гора,

Затмившая — весь свет!

Пора — пора — пора

Творцу вернуть билет,..

…Не надо мне ни дыр

Ушных, ни вещих глаз.

На твой безумный мир

Ответ один — отказ,

Но можно даже еще ничего не знать о судьбе Цветаевой, а прочесть только несколько ее стихотворений, и тебя уже ох- иатывает чувство, будто ты стоишь на краю бездны. Семнад­цатилетняя Марина страстно говорит о своем желании познать мир, испытать все:

Всего хочу: с душой цыгана идти под песни на разбой,

За всех страдать под звук органа

И амазонкой мчаться в бой…

и вдруг неожиданно, на самой высокой ноте обрывает:

Люблю и крест, и шелк, и каски,

Моя душа мгновений след…

Ты дал мне детство — лучше сказки

И дай мне смерть — в семнадцать лет!

Вообще, предельный максимализм, требовательность к себе и другим, ненасытимая жажда чувства, познания, движения иперед, вихревая игра страстей — самые яркие черты лири­ческой героини Цветаевой, У нее, скорее, мужской характер, п, может быть, именно поэтому так сильно подействовали на меня стихи Цветаевой о любви: неповторимым соединением женской боли (потому что счастливых финалов в ее стихах почти нет) и неженской стойкости перед лицом соперника, кто бы им ни был — мужчина, женщина, не поддающееся рифме слово или сама Судьба.

У кого еще может так говорить оставленная любимым женщина;

Все ведаю — не прекословь!

Вновь зрячая — уж не любовница!

Где отступает Любовь,

Там подступает

Смерть-садовница,

Отдаваясь полностью кипению страстей, не в них, тем не менее, находит опору лирическая героиня Цветаевой в наибо­лее тяжелые для нее жизненные моменты. Когда кажется, что боль непреодолима, что все — в который уже раз! — раз­рушено и сожжено дотла, на помощь приходят сокровенней­шие, возрождающие чувства, Это — чувство Слова, своего, Богом данного, поэтического предназначения и чувство Роди­ны, Вот чем был для Цветаевой письменный стол — место каждодневного добровольного заточения, воспетый ею тюрем­щик «нормальной жизни»:

Столп столпника, уст затвор —

Ты был мне престол, простор —

Тем был мне, что морю толп

Еврейских — горящий столп!

Поэзия и жизнь для Цветаевой не просто синонимы. Боль­ше того, «жить» значило буквально — «писать». В 1927 году, рассказывая сестре о тяжком эмигрантском быте, Цветаева писала: «…тащусь с кошелкой, зная, что утро — потеряно: сейчас буду чистить, варить, и когда все накорм­лены, все убрано — я лежу, вот так, вся пустая, ни одной строки! А утром так рвусь к столу — и это изо дня в день!». Написанные ею стихи — откровение души поэта — были так же необходимы для жизни, как кровь. Да они и были кровью души:

Вскрыла жилы: неостановимо,

Невосстановимо хлещет жизнь.

Подставляйте миски и тарелки!

Всякая тарелка будет мелкой,

Миска — плоской.

Через край — и мимо —

В землю черную, питать тростник.

Невозвратно, неостановимо,

Невосстановимо хлещет стих.

Может быть, в порыве крайнего отчаяния написала она одно из самых трагических своих стихотворений «Тоска по родине». Она отказывается от всего, ей нет места нигде; даже Слово, родной язык, всегда бывшие спасением, уже не могут помочь. Всякий дом оказывается чужим, а храм — пустым. Кажется, в мире нет ничего, что могло бы противостоять опу­стошенности. И вдруг все меняется:

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст.

И все — равно, и все — едино.

Но если по дороге — куст

Встает, особенно — рябина…

Чувство своей земли, значит, осталось несмотря ни на что, и простой рябиновый куст, двойник цветаевской души, воз­вращает смысл, причащает к миру. Одиночество уже не бес­предельно, просто душа Поэта вне времени и причастна не только к миру, но и к бесконечности, Вселенной.

Цветаеву сложно читать, ее стихи требуют от читателя боль­шой душевной работы. Но мне кажется, что это и хорошо: это не дает нам успокаиваться в теплом уюте, поворачивает ли­цом к напряжению, страсти, боли. К вопросу о Вечности.

Жизнь посылает некоторым поэтам такую судьбу, которая с первых же шагов сознательного бытия ставит их в самые благоприятные условия для развития природного добра. Все в окружающей среде способствует скорому и полногласному утверждению избранного пути. И пусть в дальнейшем он сло­жится трудно, неблагополучно, а порой и трагически, первой ноте, взятой голосом точно и полновесно, не изменяют уже до конца. Такой была и судьба Марины Цветаевой, яркого и зна­чительного поэта первой половины нашего века. Все в ее лич­ности и в поэзии резко выходило из общего круга традицион­ных представлений, господствующих литературных вкусов. В этом была и сила, и самобытность ее поэтического слова, а вместе с тем и досадная обреченность жить не в основном по­токе своего времени, а где-то рядом с ним. Со страстной убеж­денностью провозглашенный ею в ранней юности жизненный принцип: быть только самой собой, ни в чем не зависеть ни от времени, ни от среды — обернулся в дальнейшем нерешимыми противоречиями трагической личной судьбы.

А начало было исключительно благоприятно для развития действительно своеобразного дарования.

Марина Цветаева оставила значительное творческое насле­дие: книги лирических стихов, семнадцать поэм, восемь сти­хотворных драм, автобиографическую, мемуарную и истори­ко-литературную прозу. К этому надо добавить большое количество писем и дневниковых записей. Имя Марины Цве­таевой неотделимо от истории отечественной поэзии.

Художественный мир Цветаевой на самых ранних порах становления ее художественной индивидуальности был во многом иллюзорен и населен образами, сошедшими со стра­ниц любимых книг. Все внимание поэта в эти годы обращено к быстро меняющимся приметам душевного состояния, к мно­гоголосию жизни, к себе самой:

Кто создан из камня, кто создан из глины, —

А я серебрюсь и сверкаю!

Мне дело — измена, мне имя — Марина,

Я — бренная пена морская.

…Дробясь о гранитные ваши колена,

Я с каждой волной — воскресаю!

Да здравствует пена — веселая пена —

Высокая пена морская!

Сила ее стихов — не в зрительных образах, а в заворажи­вающем потоке все время меняющегося, гибкого ритма. Не у многих русских поэтов, современников Цветаевой, найдется такое умение пользоваться ритмическими возможностями тра­диционно-классического стиха. Все в поэзии зависит от рит­ма ее переживаний:

Всей бессонницей я тебя люблю,

Всей бессонницей я тебя внемлю, —

О ту пору, как по всему Кремлю,

Просыпаются звонари.

Свойственная творчеству Цветаевой торжественность, праз­дничность, мелодичность сменяются бытовыми разговорны­ми речениями, распевным движением стиха. Несмотря на то, что в поэзии Цветаевой есть немало упоминаний о бренности всего земного и мыслей о собственном конце, общая ее то­нальность — мажорная, даже праздничная. В общем это не­прерывное объяснение в любви по самым различным пово­дам, любви к миру, выраженной требовательно, страстно:

К вам всем — что мне, ни в чем не знавшей меры,

Чужие я свои?! —

Я обращаюсь с требованием веры

И с просьбой о любви.

Для Цветаевой очень типично все своевольно и властно подчинять собственной мечте.

Покинув родину, она обрекла себя на беспросветное и ни­щее существование в эмигрантской среде, очень скоро поняв­шей, что Марина Цветаева для нее враждебное явление. Взвол­нованно и зло звучат стихи Цветаевой, направленные против духовного оскудения и пошлости окружающей ее среды. Вот обычная картина парижских буден в вагоне метро: деловая телпа, где каждый уткнулся в развернутый лист газеты:

Кто — чтец? Старик? Атлет?

Солдат? — Ни черт, ни лиц,

Ни лет. Скелет — раз нет.

Лица: газетные лист!

…Что для таких господ —

Закат или рассвет?

Глотатели пустот,

Читатели газет!

Есть и произведения личного плана, но и в них проступает тот же яростный протест против мещанского буржуазного бла­гополучия. Даже рассказ о собственной судьбе оборачивается горьким, а порою и гневным упреком, сытым, самодоволь­ным хозяевам жизни.

Жизнь на Западе довольно скоро заставила ее убедиться в том, что поэт, желающий сохранить свою духовную сущность в условиях душного эмигрантского бытия, обречен на одино­чество и горькие сожаления, ибо совершена роковая ошибка,

( ломавшая всю дальнейшую жизнь Речь матери, обращенная к сыну, звучит как завещание, как непреложный завет и как обетвенная, почти безнадежная мечта;

Призывное: СССР,

Не менее во тьме небес

Призывное, чем: бов

Нас родина не позовет!

Езжай, мой сын, домой — вперед —

В свой край, в свой век, в свой час, — от нас,,.

Цикл гневных стихов, клеймящих Германию и Гитлера — один из самых сильных в ее творчестве явно публицистичес­кий характер;

Не умрешь, народ!

Бог тебя хранит!

Сердце дал — гранат,

Грудью дал — гранит,

В истории отечественной поэзии имя Марины Цветаевой все­гда будет занимать достойное место. Поэт предельной правды чувства» Марина Цветаева, со своей несложившейся судьбой, со исей яркостью и неповторимостью самобытного дарования, по праву вошла в русскую поэзию первой половины нашего века.

Послушайте! — Еще меня любите

За то, что я умру.