Мои впечатления от поэмы Маяковского «Облако в штанах». Читая эту поэму, можно живо представить Маяковского, вышагива­ющего по берегу залива и чеканящего на песчаном пляже в Куоккале стро­ки «Облака в штанах» под ритм своих мощных шагов. На мокром песке остаются следы громадных сапог, в сознании поэта рождаются бессмерт­ные стихи. Очень скоро Маяковский прочтет свою «программную вещь» Горькому, и внешне суровый автор пьесы «На дне» будет плакать, испы­тав потрясение от замечательной поэмы. Это будет в 1915 году.

Я задумываюсь над словом «громада». «Облако в штанах» не такая уж большая по объему вещь. Но она действительно высится громадой как в творчестве Маяковского, так и в современной ему поэзии 1913— 1915 годов. В ней такой масштаб, такой исполинский размах, такой взлет в поднебесье, что слово «громада» становится оправданным.

В поэме описывается «громада-любовь и громада-ненависть». Есть здесь и немало приземленных эпизодов, низменных поступков, снижен­ных образов. Само «облако» опускается вниз до уровня человеческих «штанов», и слово переосмысляется поэтом. Но все равно я постоянно ощущаю возвышенное начало в поэме. Это именно громада, равная са­мому поэту. В нее вошли в сжатом, концентрированном виде многие мотивы ранней лирики Маяковского.

Для поэмы характерно противопоставление поэта толпе, идеальный образ лирического героя («иду красивый, двадцатидвухлетний»). Здесь и мир низменных вещей и явлений, и жертвы города, и музыкальные образы, и гротескная фигура вывернутого человека с «одними сплошны­ми губами».

Маяковский сознательно подчеркивает преемственность с ранним творчеством, замечая в своих резких и афористически емких строках: Мною опять славословятся мужчины, залеженные, как больница, и женщины, истрепанные, как пословица.

Темы эти получают свое преображение. Усиливается гиперболизм образов, их внутренняя связь, сила их раскрытия и бунтарское начало, которому они подчиняются. С мощного вызова начинается пролог, на­полненный ошарашивающими неологизмами:

Вашу мысль, мечтающую на размягченном мозгу, как выжиревший лакей на засаленной кушетке,

буду дразнить об окровавленный сердца лоскут, досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий.

Враг из стана «жирных» неизменен. А вот лирический герой на гла­зах становится иным, словно небо меняет тона. Он то грубый и резкий, «от мяса бешеный», «нахальный и едкий», то «безукоризненно нежный», расслабленный, аморфный, ранимый: «не мужчина, а облако в штанах». Так проясняется смысл необычного названия поэмы. Таким резким ге­рой предстает на ее страницах.

Первая часть «тетраптиха» (таков подзаголовок поэмы), согласно замыслу поэта, содержит в себе первый крик недовольства. «Долой вашу любовь». Этому подчинен сюжет. Лирический герой ждет встречи в Марией (ее прототипом была чудесная девушка Мария Денисова, встре­ченная поэтом в Одессе). Но ее нет, и тогда явления и вещи вокруг на­чинают свою враждебную жизнь вечер «уходит», канделябры «хохочут и ржут» в спину, прибой «обрызгивает» своим громом, «ляскают» двери, полночь «режет» ножом, гримасничают дождинки, «как будто воют хи­меры собора Парижской Богоматери»

Детали даны крупно, с превышением привычных размеров. Дож­динки «гримасу громадят», напоминая Везувий, Нотр-Дам. Но и лири­ческий герой огромен «жилистая громадина», «глыба», «громадный». Я вижу борьбу великанов. Кто же победит? Герой «стонет, корчится», «ско­ро криком издернется рот» Глаголы передают страдание и отчаяние его. А тут еще расширились, расшатались, разыгрались нервы. Маяковский переводит этот известный фразеологизм в метафору («спрыгнул нерв»), которая порождает уже целую цепочку развернутых метафор. И вот не­рвы влюбленного мечутся, танцуют, скачут, так что и у них уже подка­шиваются ноги.

Изумительно передано томительное ожидание свидания. И вот, на­конец, Мария приходит и сообщает, что выходит замуж. Резкость и ог­лушительность известия поэт сравнивает с собственным стихотворени­ем «Нате» Кражу любимой — с похищением из Лувра «Джоконды» Ле­онардо да Винчи. А самого себя — с погибшей Помпеей.

У Маяковского сравнения яркие, сильные, образные, выразитель­ные. Одно из них, «нечаянно» упомянутое — «огнем озаряя» — вызыва­ет к жизни новый ряд метафор и эпитетов: «пожар сердца», «обжигаю­щий рот», «сердце горящее», которое тушат пожарные, «лицо обгораю­щее», «обгорелые фигуры слов и чисел», «горящие руки», «стоглазое зарево». Картина грандиозная — в пространственном, динамическом и временном плане. Голос звучит через столетия, превращаясь в крик и стон: долой вашу продажную любовь!

Во второй части тетраптиха тема любви получает новое решение: речь идет о любовной лирике, преобладающей в современной Маяков­скому поэзии. Поэзия эта озабочена тем, чтобы воспевать «и барышню, и любовь, и цветочек под росами». Темы эти мелки, а поэты, которые размокли «в плаче и всхлипе», мелки вдвойне. Они «выкипячивают, рифмами пиликая, из любви и соловьев какое-то варево».

Здесь поэт обращается к теме искусства. Оно, по мнению Маяков­ского, в буржуазном обществе антинародно и античеловечно. Оно суще­ствует само для себя и не озабочено страданиями людей. Оно не хочет видеть, как «улица корчится безъязыкая — ей нечем кричать и разгова­ривать». Более того, поэты сознательно бросаются от улицы, «ероша космы». Поэт вновь населяет ее персонажами своей ранней лирики. «Крик толчком» стоит «из глотки». Придавленные пролетками и такси, бедняки заполняют площадь. Улица присела и заорала «Идемте жрать!» Но есть нечего.

Поэты боятся уличной толпы, ее «проказы». Между тем люди горо­да «чище венецианского лазорья, морями и солнцем омытого сразу!» Лирический герой тоже оказывается поэтом и — в противовес буржуаз­ным златоустам и поварам «варева» — присоединяется к жертвам горо­да, заявляя

Я знаю —

солнце померкло б, увидев наших душ золотые россыпи.

Поэт противопоставляет нежизнеспособному искусству подлинное, пиликающим «поэтикам» — самого себя: «Я — где боль, везде». Обра­щаясь к простым людям, поэт заявляет: «Вы мне всего дороже и ближе». Он гордится людьми, считая, что они держат в своей пятерне «миров приводные ремни!» и «сами творцы в горящем гимне». Для них он и создает свои строки.

Вновь происходит схватка великанов. Город «дорогу мраком запер», выставил громадные «вавилонские башни», Круппов, Голгофы, «тысячу тысяч Бастилии», своих «великих» (Заратустру, Гете). В противовес всем им выступает Поэт, предтеча «шестнадцатого года», — по его мнению, года революций. Он, словно Данко, готов вытащить душу, растоптать ее — и окровавленную дать, «как знамя». А за ним видится идеальный образ «иду­щею через горы времени, которого не видит никто». За этими двумя «спа­сителями» — будущее. Вместе с ними пришло время иного искусства, иных гимнов и ораторий. Поэтому герой оглашает мир криком: долой ваше искусство, искусство пошлости и камерной замкнутости!

Нам, здоровенным,

с шагом саженным,

надо не слушать, а рвать их —

их, присосавшихся бесплатным приложением

к каждой двуспальной кровати!

В третьей части поэмы Маяковский поднимается до отрицания всего господствующего строя, бесчеловечного и жестокого. Вся жизнь «жирных» неприемлема для лирического героя. Невыносима их любовь. Тема любви повернута новой гранью. Маяковский воспроизводит пародию на любовь, похоть, разврат, извращение. Вся земля предстает женщиной, которая ри­суется «обжиревшей, как любовница, которую вылюбил Ротшильд».

Похоти «хозяев жизни» решительно противопоставляется настоящая любовь. Но это лишь одна грань новой темы. Господствующий строй рождает войны, убийства, расстрелы, «бойни». Поэтому в третьей части поэмы возникают образы «Железного Бисмарка», «пушек лафета» гене­рала Галифе. Такое устройство мира сопровождается разбоями, преда­тельствами, опустошениями, «человечьим месивом». Оно создает лепро­зории-тюрьмы и палаты сумасшедших домов, где томятся заключенные. Это общество продажно и грязно. Поэтому «долой ваш строй!»

Но поэт не только бросает этот лозунг-крик, но и зовет людей го­рода к открытой борьбе, «кастетом кроиться миру в черепе», вздымая «окровавленные туши лабазнихов»:

Выньте, гулящие, руки из брюк — берите камень, нож или бомбу, а если у которого нету рук — пришел чтоб и бился лбом бы!

Навстречу всем этим сильным мира сего — Бисмарку, Ротшильду, Галифе — выходит Поэт, становясь «тринадцатым апостолом». Он — пророк, вероучитель и победитель. Недаром он намерен на цепочке, как мопса, вести самого Наполеона.

В четвертой части тетраптиха ведущей становится тема Бога. Поэт негодует против всего, что освящает буржуазный строй. А если это дела­ет религия, то «громаду-ненависть» он обрушивает и на нее: «Долой вашу религию!» Тема эта была подготовлена предшествующими частями, где были уже обозначены враждебные отношения с небом и Богом как про­тивниками свободы и равнодушными наблюдателями людских страданий.

Поэт вступает в открытую войну с Богом. Он, как Демон, ненави­дит его жизнеустройство, его прислужников, «крыластого» ангела. Как Демон, он с горечью вспоминает время, когда тоже был ангелом, «сахар­ным барашком выглядывал в глаз». Он отрицает всесилие и всемогуще­ство Бога, его всеведение Поэт идет даже на оскорбление («крохотный божик»), бросает вызов и хватается за сапожный ножик, чтобы раскро­ить «пропахшего ладаном».

Главное обвинение, брошенное Богу, состоит в том, что он не по­заботился о счастливой любви, «чтоб было без мук целовать, целовать, це­ловать». И снова, как в начале поэмы, лирический герой обращается к своей Марии. Здесь и мольбы, и упреки, и стоны, и властные требованиями не­жность, и клятвы, напоминающие того же Демона. Слово его сильно и про­никновенно, так страстно и значительно, что оно «величием равное Богу».

Но взаимопонимания нет, согласие не дано, близости не наступа­ет. Мария — это не хрупкая Тамара. Она не гибнет, но душу ее забирает какой-то современный «ангел». А на долю Поэта-Демона достается его кровоточащее сердце, которое несет он, «как собачка… несет переехан- ную поездом лапу».

Финал поэмы — картина бесконечных пространств, космических высот и масштабов. Сияют зловещие звезды, высится враждебное небо. «Вселенная спит, положив на лапу с клещами звезд огромное ухо». Она не слышит, как идет скорбно, но гордо Поэт, таща сквозь жизнь «мил­лионы огромных чистых Любовей и миллион миллионов маленьких грязных любят».

Такова «громада» и художественная мощь поэмы «Облако в штанах» Владимира Маяковского.