Мое открытие латиноамериканской литературы. После нескольких лет изучения классической и современной литературы складывается определенный стереотип, который я могу назвать привычным ожиданием. Все разнообразие стилей, сюже­тов, характеров укладывается все-таки в определенную схему, «куль­турный слой», который при разнообразии красок состоит из бо­лее или менее однородного материала. И только дважды я встре­чалась с литературой, которая ломала все стереотипы, была оше­ломляюще новой. Это — японская поэзия и латиноамериканская проза. Человек, воспитанный на канонах европейской культуры, чувствует себя как житель равнин, увидевший горы, или как пло­вец, который нырнул в закрытом бассейне, а вынырнул в откры­том море.

Латиноамериканскую прозу пытались отнести к какому-то сти­лю и методу, но, отчаявшись, придумали для нее новое название — магический реализм. Это не определение, а попытка передать то странное и чарующее могущество, которое превращает литературу в заклинание, вызывающее первобытных духов и населяющее удуш ливые мегаполисы невероятно живыми существами, буйными, не­предсказуемыми и прекрасными, как природа.

Две основные ветви магического реализма представлены Хорхе Луисом Борхесом и Габриелем Гарсиа Маркесом. Борхес — уни­кальный «писатель для писателей». Его рассказы и эссе представ­ляют собой изощренное, тонкое, иногда ироничное, а иногда восторженное исследование, переосмысление философских лите­ратурных проблем. Борхес — творец литературоведческой мифо­логии. Метафизические, абстрактные до предела вопросы он погружает в детально воспроизведенный в слове реальный, веще­ственный, даже банальный мир. Героями Борхеса становятся «Вавилонская библиотека» — лабиринт, уставленный полками с книгами, который населяют читатели; «Алеф» — точка мира, вме­щающая весь мир; «Дон Кихот» — не рыцарь, не автор, а сам роман.

Острая и насмешливая мысль препарирует сотни литературных сюжетов, а совершенный литературный дар позволяет Борхесу вновь воссоздать целостность мира, разрушенного анализом. Борхес — непревзойденный мастер лишать определенности даже строгие математические законы. Что-то подсказало ему, что мир не так-то прост, и два камня не обязаны сохранять в унылом постоянстве свою парность («Синий тигр»). Он никогда не соглашался с Эйнш­тейном, уверенным, что Бог не играет в кости, что мир познаваем и определен. Борхес знает, что в кости играет вся Вселенная, что дваж­ды два — это зловещее математическое действие, которое в резуль­тате сможет дать четыре, а может—третий мир («Тлен, Укбар, Orbis Tertius»).

Борхес много лет был директором национальной библиотеки. Это естественно — где жить ему, как не среди книг. И Борхес — единственный в мире слепой библиотекарь. Это символично. Сле­пота писателя воспринимается не как недостаток, а как божий дар. Она дана ему, чтобы ум, не отягощенный мелочной суетой, лучше постигал мир и человека. Слепой Борхес прекрасно разглядел об­ратную сторону Луны еще до первых полетов в космос и тот чудо­вищный по силе огонь, который томится в глубине самых кротких и сонных глаз.