Макар Чудра, старый цыган, полулежал на берегу моря в «красивой, сильной позе», не защищаясь от порывов холодного ветра. Он потягивал из громадной трубки и сторожил коней раскинувшегося неподалеку табора.

«Так ты ходишь? Это хорошо! Ты славную долю выбрал себе, сокол,— об­ратился он к страннику.— Так и надо: ходи и смотри, насмотрелся, ляг и уми­рай. <…> Разве ты думаешь, что ты кому-то нужен? Ты не хлеб, не палка, и не нужно тебя никому. <…> Всякий знает, что ему нужно. Которые умнее, те берут что есть, которые поглупее — те ничего не получают, и всякий сам
учится… <…> Видишь, как человек пашет, и думаешь: вот он по капле с потом силы свои источит на землю, а потом ляжет в нее и сгниет в ней. <…> Ведо­ма ему воля? Ширь степная понятна? Говор морской волны веселит ему сердце? Он раб — как только родился, всю жизнь раб, и все тут!»

Исходил Макар Чудра полземли. В каких только странах ни бывал. Ведь ничто не удержит на одном месте цыгана. Лишь воля одна была ему дорога, и хоть стар он был, но горяч, как прежде. «Так нужно жить: иди, иди — и все тут,— продолжал он,— Долго не стой на одном месте — чего в нем? Вон как день и ночь бегают, так и ты бегай от дум про жизнь, чтоб не разлюбить ее. А задумаешься — разлюбишь жизнь, это всегда так бывает».

Сидел он как-то в тюрьме в Галичине. И так по воле затосковал, о жиз­ни замыслился, что чуть поясом не удавился. В другой раз встретился Макару строгий человек, русский, и стал поучать: мол… Богу — покоряйся, и он даст тебе все, что попросишь у него. А сам он весь в дырьях, рваный». Макар Чудра и сказал ему, «чтобы он себе новую одежду попросил у Бога». Прогнал его тот человек, а учил, что прощать людей надо и любить. «Тоже — учитель! Учат они меньше есть, а сами едят по десять раз в сутки».

Замолчал Макар Чудра, набивая трубку, а из табора полилась нежная звонкая песня, то пела его дочь-красавица Нонка. «На ее смуглом, матовом лице замерла надменность царицы, а в подернутых какой-то тенью темно-карих глазах сверкало сознание неотразимости ее красоты и презре­ние ко всему, что не она сама».

Услышал ее песню старый цыган и вспомнил одну быль — про надменную красавицу Радду и удалого цыгана Лойко Зобара. «Ты ее запомни,— молвил Макар страннику,— и, как запомнишь,— век свой будешь свободной птицей».

Кочевал как-то табор Макара Чудры в Буковине. Много славных цыган там было: и Данило солдат, и старый Нур, и Радда, Данилова дочка. «Много посушила она сердец молодецких, ого, много!» Увидел ее однажды старый магнат на Мораве (о его богатстве ходили легенды) и говорит Радде: «Гей! По­целуй, кошель денег дам». А она и не смотрит на него. «Прости, коли обидел, взгляни хоть поласковей»,— сказал он и бросил к ее ногам кошель денег. Рад­да будто нечаянно кошель тот ногой в грязь пнула. «Эх, девка!» — охнул он, да и плетью по коню — только пыль взвилась тучей». Прискакал на следующий день, просит Данилу: продай девку. А тот в ответ: это только у панов все, даже совесть, продается. Разгневался магнат и схватился за саблю, но кто-то из цы­ган сунул в ухо его коню зажженный трут, и конь умчал господаря.

Снялся табор. День шли, два. Смотрят — догнал их магнат. «Гей вы, говорит, перед Богом и вами совесть моя чиста, отдайте девку в жены мне: все поделю с вами, богат я сильно!» Задумались цыгане и на Радду смотрят, а Данило велел дочери говорить. «Кабы орлица к ворону в гнездо по своей воле вошла, чем бы она стала?» — молвила Радда. «Славно, дочка! Слышал, господарь? Не идет дело! Голубок ищи — те податливей»,— засмеялся сол­дат Данило. «А тот господарь схватил шапку, бросил ее оземь и поскакал так, что земля задрожала». Такая девка была!

Расположился на ночлег табор, и вдруг по степи «музыка плывет» — за­слушаешься. Смотрят, а то Лойко Зобар на скрипке играет. На всю Чехию, Венгрию и Славонию был известен он своей силой, красотой и удалью. Коль
понравится ему конь,— так хоть полк солдат пусть его сторожит, будет гар­цевать на нем Лойко. Ничего не боялся, и не было у него ничего заветного — «нужно тебе его сердце, он сам бы вырвал его из груди да тебе и отдал, только бы тебе от того хорошо было».

«Хорошо ты, Лойко, играешь! Кто это делал тебе скрипку такую звонкую и чуткую?» — спрашивает Радда. «Я сам делал! И сделал ее не из дерева, а из груди молодой девушки, которую любил крепко, а струны из ее сердца мною свиты. Врет еще немного скрипка, ну, да я умею смычок в руках дер­жать!» — отвечал Лойко Зобар. «А еще говорили, что Зобар умен и ловок,— вот лгут люди!» — сказала Радда и пошла прочь.

Заснул табор, а наутро у Зобара голова повязана тряпкой, говорит, конь зашиб его копытом сонного. Смекнули цыгане, что то за конь был. Остался Лойко жить с ними. «Это был товарищ! И мудр, как старик, и сведущ во всем, и грамоту русскую и мадьярскую понимал. Бывало, пойдет говорить — век бы не спал, слушал его! <…> Все он мог сделать с человеком, и все любили его, крепко любили, только Радда одна не смотрит на парня, и лад­но, коли б только это, а то еще и подсмеивается над ним. Крепко она задела за сердце Зобара, то-то крепко!»

Раз сидели вечером цыгане у костра, стало скучно. Попросил Данило Зобара спеть, и заиграл Лойко так, что ночь заслушалась. Всех поразил, лишь Радде не понравилась песня. «Это песня! — сказал Данило.— Никогда не слыхал такой песни; пусть из меня сатана трубку сделает, коли вру я!» — «Вот так однажды комар гудел, орлиный клекот передразнивая»,— сказала Радда, точно снегом во всех кинула. «Может быть, ты Радда, кнута хочешь?» — нахмурился Данило, но тут Зобар шапку наземь кинул и говорит: «Стой, Да­нило! Горячему коню — стальные удила! Отдай мне дочку в жены!» — «Да возьми, коли можешь!» — усмехнулся старый солдат.

Подошел Лойко к Радде, посмотрел ей в глаза и молвит: «Беру тебя в жены перед Богом, своей честью, твоим отцом и всеми этими людьми»,— И руку ей протянул. Вдруг взмахнул руками и упал на землю удалой Лой­ко: то Радда «захлестнула ему ременное кнутовище за ноги да и дернула к себе». Побледнел Зобар, схватился за голову и пошел из табора в степь, к ручью. Макару Чудре старый Нур велел следом за ним идти. Видит он, сел на камень Лойко и застонал, да так, что сердце кровью облилось. Подо­шла к нему тихо от табора Радда, положила руку на плечо. Вскочил Лойко, схватился за нож — вот-вот порежет девку.

И сказала гордая красавица, что пришла мириться, крепко любит она Зобара, но еще больше свою волю. Коль хочет он, чтоб стала его женой, то должен поклониться ей в ноги перед всем табором и поцеловать у нее пра­вую руку. Неслыханного захотела чертова девка! Только у черногорцев был в старину такой обычай, цыгане его не знали. Крикнул Лойко на всю степь и упал, как раненый зверь, а Радда ушла.

На следующий вечер собрались все вокруг костра, пришел Зобар; «был он смутен и похудел за ночь страшно, глаза ввалились». Рассказал он, чего хочет от него Радда, глянул на нее сумно. «Даже уйти куда-то хотелось, лишь бы не видать, как Лойко Зобар упадет в ноги девке — пусть эта девка и Радда. Стыдно было чего-то, и жалко, и грустно».

«Так вот и все дело, товарищи! Что остается? А остается попробовать, такое ли у Радды моей крепкое сердце, каким она мне его показывала. По­пробую же,— простите меня, братцы!» — крикнул Лойко. И никто не успел догадаться, что он хочет сделать, как Зобар вонзил свой кривой нож в грудь Радды. А она вырвала нож и отбросила в сторону, зажала рану прядью сво­их волос, улыбнулась и громко сказала: «Прощай, Лойко! Я знала, что ты так сделаешь!..» —и умерла». «Эх! да и поклонюсь же я тебе в ноги, короле­ва гордая!» — на всю степь гаркнул Лойко да, бросившись наземь, прильнул устами к ногам мертвой Радды и замер».

Окружил их табор, и ни у кого не поднимались руки вязать Лойко Зо­бара. Лишь Данило поднял нож, на котором еще не застыла кровь Радды, подошел к Зобару и «сунул ему нож в спину как раз против сердца». «Вот так!» — повернувшись к Даниле, ясно сказал Лойко и ушел догонять Радду. <…> Лежала Радда, прижав к груди руку с прядью волос, и открытые глаза ее были в голубом небе, а у ног ее раскинулся удалой Лойко Зобар».

Макар замолчал и вскоре, вытянувшись на земле, заснул. А страннику еще долго виделась «царственно красивая и гордая фигура Радды. Она при­жала руку с прядью черных волос к ране на груди, и сквозь ее смуглые, тонкие пальцы сочилась капля по капле кровь, падая на землю огненно-красными звездочками. А за нею по пятам плыл удалой молодец Лойко Зобар; его лицо завесили пряди густых черных кудрей, и из-под них капали частые, холодные и крупные слезы…»

Усиливался дождь, и море распевало мрачный и торжественный гимн гордой паре красавцев цыган — Лойко Зобару и Радде, дочери старого сол­дата Данилы. А они оба кружились во тьме ночи плавно и безмолвно, и никак не мог красавец Лойко поравняться с гордой Раддой».