МАДМУАЗЕЛЬ ФИФИ

Командующий прусским отрядом граф фон Фарльсберг, майор, сидел в широком кресле, задрав ноги на изящную мраморную доску камина, и до­читывал принесенную ему почту. «Майор был огромного роста, широко­плечий, с длинною веерообразной бородою, ниспадавшей на его грудь подобно скатерти; вся его рослая торжественная фигура вызывала пред­ставление о павлине-военном, распустившем хвост под подбородком. У него были голубые, холодные и спокойные глаза, шрам на щеке от сабельного удара, …и он слыл не только храбрым офицером, но и хорошим челове­ком».

Граф пребывал в замке Ювиль уже три месяца. «Чашка кофе дымилась на круглом столике, мозаичная доска которого была залита ликерами, про­жжена сигарами, изрезана перочинным ножом: кончив иной раз чинить карандаш, офицер-завоеватель от нечего делать принимался царапать на драгоценной мебели цифры и рисунки». Прочитав письма и просмотрев немецкие газеты, граф встал, подбросил дров в камин и подошел к окну.

Дождь лил потоками; он был косой и плотный, как завеса, брызжущий грязью, все затопляющий,— «настоящий дождь окрестностей Руана, этого ночного горшка Франции». Офицер долго смотрел в окно и барабанил пальцами по стеклу, выстукивая какой-то рейнский вальс, как вдруг пришел его помощник, барон фон Кельвейнгштейн, капитан, «маленький, красно­лицый, с большим, туго перетянутым животом, он коротко подстригал свою рыжую бороду… У него не хватало двух зубов, выбитых в ночь кутежа, … и он, шепелявя, выплевывал слова, которые не всегда можно было понять. На макушке у него была плешь, вроде монашеской тонзуры; руно коротких курчавившихся волос, золотистых и блестящих, обрамляло этот кружок».

Командир пожал ему руку и одним духом выпил уже шестую чашку кофе, затем выслушал рапорт своего подчиненного о происшествиях по службе. Разговаривая у окна, они признались себе в том, что им здесь скучно.

Майор был спокойным человеком, у него на родине была семья, но капи­тан, «отъявленный кутила, завсегдатай притонов и отчаянный юбочник, при­ходил в бешенство от вынужденного трехмесячного целомудрия на этой за­холустной стоянке». Мужчинам подали завтрак. В столовой они застали трех младших офицеров: лейтенанта Отто фон Гросслинга и двух младших лейте­нантов, Фрица Шейнаубурга и маркиза Вильгельма фон Эйрика. Последнего из-за его кокетливой внешности товарищи звали не иначе, как Мадмуазель Фифи. Маркиз был маленьким блондином с тонким станом, словно затянутым в корсет, и бледным лицом с едва пробивавшимися усиками. Он был вспыль­чив, как порох, держался надменно и грубо и часто повторял, «дабы выразить наивысшее презрение к людям и вещам, французские слова “fi”, “fi done”, которые он произносил с легким присвистом».

«Столовая в замке Ювиль представляла собой длинную, царственно пыш­ную комнату; ее старинные зеркала, все в звездообразных трещинах от пуль, и высокие фландрские шпалеры по стенам, искромсанные ударами сабли и кое- где свисавшие лохмами, свидетельствовали о занятиях Мадмуазель Фифи в часы досуга. Три фамильных портрета на стенах… курили теперь длинные фарфоровые трубки, а благородная дама в узком корсаже надменно выставля­ла из рамы со стершейся позолотой огромные нарисованные углем усы». За­втрак офицеров проходил в безмолвном унынии. Закончив с едой и развалив­шись на стульях, мужчины пили вино, курили и жаловались на скуку, все глубже погружаясь в угрюмое опьянение людей, которым нечего делать.

Вдруг барон выкрикнул, что так не может больше продолжаться. Хоро­шо бы устроить пирушку и пригласить дам если командир разрешит. Все офицеры вскочили со своих мест и стали выпрашивать у руководителя раз­решение, и в конце концов тот сдался. В предвкушении предстоящего раз­влечения они оживились и принялись болтать.

Мадмуазель Фифи, казалось, не мог усидеть на месте, вставал и садил­ся снова, а потом предложил взорвать в гостиной мину. Надо сказать, что бывший владелец замка любил искусство, поэтому большая гостиная была похожа на настоящую галерею музея. «По стенам висели дорогие полотна, рисунки и акварели. На столиках и шкафах, на этажерках и в изящных витринах было множество безделушек: китайские вазы, статуэтки, фигурки из саксонского фарфора, старая слоновая кость и венецианское стекло». Теперь от всего этого почти ничего не осталось, так как Мадмуазель Фифи время от времени закладывал мины в замке Ювиль. «Мина была его вы­думкой, его способом разрушения, его любимой забавой». В такие дни все офицеры действительно веселились вовсю в течение нескольких минут.

Теперь все немцы ожидали взрыва с детской улыбкой на лицах, и как только взрыв потряс стены замка, бросились в гостиную. Мадмуазель Фифи, войдя первым, захлопал в ладоши. Каждый рассматривал новые повреждения, причиненные взрывом, майор же окинул отеческим взглядом огромный зал, усеянный обломками произведений искусства, и благодушно заявил, что «на этот раз очень удачно». В столовой стало трудно дышать от дыма, открыли окно. Офицеры смотрели «на высокие деревья, поникшие под ливнем, на широкую долину, помрачневшую от низких черных туч, и на далекую цер­ковную колокольню, высившуюся серой стрелой под проливным дождем». (С приходом пруссаков на этой колокольне больше не звонили, так как кюре категорически отказывался — то был его личный способ мирного протеста против нашествия. Вся деревня гордилась этим сопротивлением, но помимо этого, они ни в чем не отказывали пруссакам-победителям,.которые смеялись над этим безобидным мужеством, но так как к ним относились предупреди­тельно и с покорностью, то они мирились с таким молчаливым выражением патриотизма). Затем каждый отправился по своим делам.

Встретившись вечером, офицеры рассмеялись, взглянув друг на друга: «все напомадились, надушились, принарядились и были ослепительны, как в дни больших парадов».

В седьмом часу во двор влетел фургон, запряженный четверкой лошадей, а потом на крыльцо взошли пять красивых девушек легкого поведения, которые знали, что им хорошо заплатят. «За время оккупации они успели познакомиться с пруссаками и примирились с ними, как и с положением вещей вообще».

В столовой всех ожидал уставленный яствами стол, а учиненный на­кануне разгром придавал комнате вид таверны, где после грабежа ужинают бандиты. «Капитан, весь сияя, тотчас же завладел женщинами, как привыч­ным своим достоянием: он осматривал их, обнимал, обнюхивал, определял их ценность, …а когда трое молодых людей захотели выбрать себе по даме, он властно остановил их, намереваясь произвести раздел самолично, по чинам и по всей справедливости, чтобы ничем не нарушить субординации». «Все женщины, впрочем, были красивые и полные; они мало отличались друг от друга лицом, а по причине ежедневных занятий любовью и общей жизни в публичном доме походили одна на другую манерами и цветом кожи». Во избежание всяких споров, капитан выстроил их в ряд по росту. Самая вы­сокая, Памела, была присуждена командующему, толстая Аманда — лейте­нанту Отто, Ева, по прозвищу Томат,— младшему лейтенанту Фрицу, а самую маленькую из всех, еврейку Рашель, «молоденькую брюнетку, с черньши, как чернильные пятна, глазами, со вздернутым носиком», отдали самому моло­дому из офицеров, хрупкому маркизу Вильгельму фон Эйрику, себе же он оставил Блондинку. Трое молодых людей хотели было тотчас же увести своих женщин наверх, но капитан мудро воспротивился этому. Его жизнен­ный опыт одержал верх, и все сели за стол.

Вдруг Рашель закашлялась до слез — маркиз под предлогом поцелуя впустил ей в рот струю табачного дыма. «Она не рассердилась, не сказала ни слова, но пристально взглянула на своего обладателя, и в глубине ее черных глаз вспыхнул гнев».

Началась пирушка. Опьянев от вина и войдя в привычную роль, девицы «целовали направо и налево усы, щипали руки, испускали пронзительные крики и пили из всех стаканов, распевая французские куплеты и обрывки немецких песен». Мужчины, обезумев от этого, принялись подпевать и бить посуду, только майор оставался сдержанным.

«Мадмуазель Фифи взял Рашель к себе на колени. …Он то начинал безумно целовать черные завитки волос у ее затылка, вдыхая между платьем и кожей нежную теплоту ее тела и его запах, то, охваченный звериным не­истовством, потребностью разрушения, яростно щипал ее сквозь одежду, так что она вскрикивала». Во время поцелуя Фифи внезапно укусил девушку так сильно, что струйка крови побежала по ее подбородку. Рашель взгляну­ла офицеру в глаза и прошипела: «За это расплачиваются», но он только расхохотался и сказал: «Я заплачу».

Во время десерта начались тосты — «галантные тосты солдафонов и пья­ниц, вперемешку с циничными шутками». В конце концов, компания реши­ла выпить за победу над Францией. Как ни пьяны были женщины, однако им стало очень неприятно, тем более, что маркиз закричал: «Нам принад­лежит вся Франция, все французы, все леса, поля и все дома Франции! Нам принадлежат и все женщины Франции!» Рашель, дрожа, вскочила, с вызовом посмотрела на него и, задыхаясь от гнева, проговорила: «Женщины Франции никогда не будут вашими!» Тогда он смеясь спросил: «Но для чего же ты тогда здесь?» Она бросила ему негодующе и яростно: «Я не женщина, я — шлюха, а это то самое, что и нужно пруссакам». «Не успела она договорить, как он со всего размаху дал ей пощечину; но в ту минуту, когда он снова занес руку, она, обезумев от ярости, схватила со стола десертный ножичек с серебряным лезвием и так быстро, что никто не успел заметить, всадила его офицеру прямо в шею», потом подбежала к окну и, прежде чем ее успе­ли схватить, прыгнула в темноту, где не переставал лить дождь.

Две минуты спустя Мадмуазель Фифи был мертв. Офицеры хотели за­рубить женщин, валявшихся у них в ногах, но майор помешал этому. Он привел свой отряд в боевую готовность и организовал преследование бе­глянки, в полной уверенности, что ее быстро поймают. Пятьдесят человек были отправлены в парк; двести других обыскивали леса и все дома в до­лине. «К утру все вернулись. Двое солдат было убито и трое других ранено их товарищами в пылу охоты и в сумятице ночной погони. Рашель не наш­ли. Тогда пруссаки решили нагнать страху на жителей, перевернули вверх дном все дома, изъездили, обыскали, перевернули всю местность. Еврейка не оставила, казалось, ни малейшего следа на своем пути».

Когда же тело Мадмуазель Фифи покинуло замок Ювиль и отправилось в свой последний путь, с колокольни впервые раздался похоронный звон, причем колокол звучал как-то весело, словно его ласкала дружеская рука. Оказывается, немецкий генерал приказал звонить в колокол на похоронах офицера, и священник на этот раз послушно согласился.

С этого времени колокол стал звонить ежедневно, и столько, сколько требовалось. «Порою он даже начинал одиноко покачиваться ночью и ти­хонько издавал во мраке два-три звука, точно проснулся неизвестно зачем и был охвачен странной веселостью. Тогда местные крестьяне решили, что он заколдован, и уже никто, кроме кюре и пономаря, не приближался к ко­локольне. А там, наверху, в тоске и одиночестве, жила несчастная девушка, принимавшая тайком пищу от этих двух людей». Она оставалась на коло­кольне до ухода немецких войск, а затем однажды вечером кюре отвез ее в Руан, где девушка вышла из экипажа и быстро добралась пешком до пу­бличного дома, хозяйка которого считала ее умершей.

«Несколько времени спустя ее взял оттуда один патриот, чуждый пред­рассудков, полюбивший ее за этот прекрасный поступок; затем, позднее, полюбив ее уже ради нее самой, он женился на ней и сделал из нее даму не хуже многих других».