Люди искусства. Наступали новые времена. Уходила вспять эпоха реакции, полоса насилия над личностью, жестокого подавления всякой свободной мысли. В середине 90-х годов она сменялась порой общественного подъема, оживления освободительного движе­ния, пробуждения весенних предчувствий близких перемен. Писатель чувствовал, что Россия стоит на разломе эпох, на грани крушения старого мира, слышал явственный шум голо­сов обновления жизни. С этой новой атмосферой рубежности, переходности, конца и начала эпох на грани ХІХ ХХ веков и связано рождение зрелой драматургии А. П. Чехова. Это четы­ре великих произведения для сцены «Чайка», «Дядя Ваня»,  «Три сестры», «Вишневый сад», которые и произвели перево­рот в мировой драматургии.

«Чайка» (1896) — произведение для самого Чехова наибо­лее автобиографическое, личное, ведь речь идет о лирическом самовыражении автора. В пьесе, написанной в маленьком ме­лиховском флигеле, Чехов, пожалуй, впервые так откровенно высказал свою жизненную и эстетическую позицию.

Это пьеса и о людях искусства, о муках творчества, о беспо­койных, мятущихся молодых художниках, и о самодоволь­но-сытом старшем поколении, охраняющем завоеванные позиции. Это пьеса и о любви («много разговоров о литературе, мало действия, пять пудов любви», — шутил Чехов), о нераз­деленном чувстве, о взаимном непонимании людей, о жесто­кой неустроенности личных судеб. Наконец, это пьеса и о мучительных поисках истинного смысла жизни, «общей идеи», цели существования, «определенного мировоззрения», без которого жизнь — «сплошная маета, ужас». На материале искусства Чехов говорит здесь о всем человеческом существо­вании, постепенно расширяя круги художественного исследо­вания действительности.

Пьеса развивается как полифоническое, многоголосое, «многомоторное» произведение, в котором звучат разные го­лоса, перекрещиваются разные темы, сюжеты, судьбы, харак­теры. Все герои сосуществуют равноправно: нет судеб главных и побочных, то один, то другой герой выходит на первый план, чтобы затем уйти в тень. Очевидно, поэтому невозможно и вряд ли нужно выделять главного героя «Чайки». Вопрос этот не бесспорный. Было время, когда героиней, несомненно, была Нина Заречная, позже героем стал Треплев. В каком-то спектакле вперед выдвигается образ Маши, в другом все собой затмевают Аркадина и Тригорин.

Притом совершенно очевидно, что все симпатии Чехова на стороне молодого, ищущего поколения, тех, кто только вхо­дит в жизнь. Хотя и здесь писатель видит разные, несливаю- щиеся пути. Молодая девушка, выросшая в старой дворянской усадьбе на берегу озера, Нина Заречная, и недо­учившийся студент в потрепанном пиджаке, Константин Тре­плев, — оба стремятся попасть в чудный мир искусства. Они начинают вместе: девушка играет в пьесе, которую написал влюбленный в нее талантливый юноша. Пьеса странная, от­влеченная, в ней говорится об извечном конфликте духа и ма­терии. «Нужны новые формы! — провозглашает Треплев. —

Новые формы нужны, а если их нет, то лучше ничего не нуж­но!»

В вечернем саду наспех сколочена сцена. «Декораций ника­ких — открывается вид прямо на озеро». И взволнованный де­вичий голос роняет странные слова: «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли… Хо­лодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто…» Может быть, это рождается новое произведение искусства…

Но пьеса остается недоигранной. Мать Треплева, знамени­тая актриса Аркадина, демонстративно не желает слушать этот «декадентский бред». Представление сорвано. Так обна­жается несовместимость двух миров, двух взглядов на жизнь и позиций в искусстве. «Вы, рутинеры, захватили первенство в искусстве и считаете законным и настоящим лишь то, что де­лаете вы сами, а остальное вы гнетете и душите! — восстает Треплев против матери и преуспевающего писателя Тригори- на. — Не признаю я вас! Не признаю ни тебя, ни его!»

В этом конфликте проступает кризисная ситуация в рус­ском искусстве и в жизни конца XIX века, когда «старое ис­кусство разладилось, а новое еще не наладилось »(Н. Берковский). Старый классический реализм, в котором «под­ражание природе» превратилось в самоцель («люди едят, пьют, любят, ходят, носят свои пиджаки»), выродился лишь в ловкое техническое ремесло. Искусство нового, грядущего века рождается в муках, и пути его еще не ясны. «Надо изобра­жать жизнь не такою, как она есть, и не такою, как должна быть, а такою, как она представляется в мечтах» — эта про­грамма Треплева звучит пока как туманная и претенциозная декларация. Он со своим талантом оттолкнулся от старого бе­рега, но еще не пристал к новому. И жизнь без «определенного мировоззрения» превращается для молодого искателя в цепь непрерывных мучений.

Потеря «общей идеи — бога живого человека» разобщает людей переходной эпохи. Контакты нарушаются, каждый су­ществует сам по себе, в одиночку, не способен к пониманию другого. Поэтому так особенно безнадежно здесь чувство люб­ви: все любят, но все нелюбимы и все несчастны. Нина не мо­жет ни понять, ни полюбить Треплева, он, в свою очередь, не замечает преданной, терпеливой любви Маши. Нина любит Тригорина, но тот бросает ее. Аркадина последним усилием воли удерживает Тригорина возле себя, но любви между ними давно нет. Полина Андреевна постоянно страдает от равноду­шия Дорна, учитель Медведенко — от черствости Маши…

Неконтактность грозит обернуться не только равнодушием и черствостью, но даже предательством. Так бездумно предает Треплева Нина Заречная, когда, очертя голову, бросается вслед за Тригориным, за «шумной славой». И, может быть, по­этому Чехов в финале не делает ее «победительницей». Так мать способна предать сына, стать его врагом, не заметить, что он стоит на краю самоубийства.

«Помогите же мне. Помогите, а то я сделаю глупость, я на­смеюсь над своею жизнью, испорчу ее…» — молит Маша док­тора Дорна, признаваясь ему в своей любви к Константину. «Как все нервны! И сколько любви… О, колдовское озеро! Но что же я могу сделать, дитя мое? Что? Что?» Вопрос остается без ответа. Вот в чем драма безответности, несовместимости людей в этой грустной «лирической комедии» Чехова.

Хотя пьеса «Чайка» названа «комедией» (вот еще одна за­гадка Чехова-драматурга), в ней мало веселого. Вся она про­никнута томлением духа, тревогами взаимного непонимания, неразделенного чувства, всеобщей неудовлетворенностью. Даже самый, казалось бы, благополучный человек — извест­ный писатель Тригорин, и тот тайно страдает от недовольства своей судьбой, своей профессией. Вдали от людей он будет мол­чаливо сидеть с удочками у реки, а потом вдруг прорвется в ис­тинно чеховском монологе, и станет ясно, что даже этот человек тоже, в сущности, несчастлив и одинок.

Словом, печальную комедию написал Чехов — до боли, до крика, до выстрела доходит здесь ощущение всеобщей неуст­роенности жизни. Почему же, в таком случае, пьеса названа «Чайкой»? И почему при ее чтении вас охватывает и покоряет особое чувство поэтичности всей ее атмосферы? Скорее всего, потому, что Чехов извлекает поэзию из самой неустроенности жизни.

Символ чайки расшифровывается как мотив вечного тре­вожного полета, стимул движения, порыва вдаль. Не баналь­ный «сюжет для небольшого рассказа» извлекал писатель из истории с подстреленной чайкой, а эпически широкую тему горькой неудовлетворенности жизнью, пробуждающей тягу, томление, тоску о лучшем будущем. Только через страдания приходит Нина Заречная к мысли о том, что главное — «не слава, не блеск», не то, о чем она когда-то мечтала, а «умение терпеть». «Умей нести свой крест и веруй» — этот выстрадан­ный призыв к мужественному терпению открывает трагиче­скому образу чайки воздушную перспективу, полет в будущее, не замыкает ее исторически очерченным временем и простран­ством, ставит не точку, а многоточие в ее судьбе.