ЛЮБОВЬ — ВЫСШИЙ ДАР СУДЬБЫ. Центром своих произведений И. А. Бунин делает особые, ред­кие моменты человеческой жизни (вспышку любовного чувства, несчастье, катастрофу, смерть), когда в сознании героя происходит взрыв повседневности, «солнечный удар», слом чего-то привычно­го, устоявшегося. У героя рождается «второе зрение», он открывает для себя всю красоту мира и свое «полное присутствие» в нем, осу­ществляя тем самым человеческое предназначение.

В рассказах Бунина о любви, о ее загадочной, ускользающей природе представлено, кажется, все богатство проявлений и оттен­ков этого чувства. Мы становимся свидетелями своеволия любви, переменчивости и непредсказуемости, необъяснимых изменений в настроениях любящих. По мнению писателя, возникновение любов­ного чувства непостижимо, как случай, и неизбежно, как смерть, но в то же время она никогда не проходит бесследно. Любовь в изоб­ражении Бунина — уникальное состояние человека, ощущение це­лостности личности, когда душа и тело находятся в полном согла­сии друг с другом и с окружающим миром. Именно в любви писа­тель видел «возвышенную цену» жизни, в любви, дающей созна­ние «приобретения» счастья, всегда неустойчивого, неизбежно ис­чезающего, как неустойчива сама жизнь. Исход любви, по Бунину, всегда трагичен, потому что, испытав возвышенное чувство, ощутив полноту бытия в любви, человек начинает предъявлять к действи­тельности повышенные требования, которым она не в состоянии со­ответствовать.

Бунин пишет преимущественно о совершенной любви, которая не только взаимна, но и гармонична: она представляет собой нераз­рывность «небесного» и «земного», души и тела. Такую любовь ничто не может подточить, испортить, она, по мнению автора, не может иссякнуть, она не поддается исчезновению в сознании человека, в его «внутреннем времени», но каждый раз фатально обрывается в самом зените — смертью или неизбежной разлукой. Об этом и нео­быкновенно лиричный, светлый и грустный одновременно, рассказ «Солнечный удар».

Мимолетная встреча героев на речном пароходе — поручика и «маленькой безымянной женщины», в которой «все было прелест­но», — поразила их, словно солнечный удар. От охватившего их внезапного сильного чувства голова пошла кругом, и будто под воз­действием солнечных лучей все вокруг стало казаться прекрасным и удивительным: и темнота, и огни, и сильный, мягкий ветер… У поручика при взгляде на женщину «блаженно и страшно замерло сердце при мысли, как, вероятно, крепка и смугла она вся под этим легким холстинковым платьем после целого месяца лежанья под южным солнцем, на горячем морском песке». Солнце ослепило и героиню: «Ах, да делайте, как хотите», — ответила она на предло­жение поручика вместе сойти на пристани. Приехав в гостиницу, они не заметили старой обстановки, небритости лакея, бедно обстав­ленного и душного от солнца номера. «Оба так исступленно задох­нулись в поцелуе, что много лет вспоминали потом эту минуту: никогда ничего подобного не испытал за всю жизнь ни тот, ни дру­гой». А в десять часов утра, «солнечного, жаркого, счастливого», «маленькая безымянная женщина, так и не сказавшая своего име­ни, шутя назвавшая себя прекрасной незнакомкой», уехала.

Романтическое приключение закончилось, наступило утро, а с ним и неизбежное отрезвление. Женщина опомнилась первой. У нее  муж, трехлетняя дочь. У нее обязательства. Нет, она ни о чем не жалела, ни в чем не упрекала, просто поняла, что у «дорожного приключения» нет будущего. Она была по-прежнему проста и веселая, но — «уже рассудительна»: «Если поедем вместе, все будет ис­порчено, Даю вам честное слово, что я совсем не то, что вы могли «бо мне подумать.-Никогда ничего даже похожего на то, что случи­лось, со мной не было, да и не будет больше. На меня точно затме­ние нашло… Или, вернее, мы оба получили что-то вроде солнечного удара…»

Когда поручик провожал ее на пристань, действие «солнечного удара» еще не закончилось (скорее всего, потому, что женщина была еще рядом с ним): он как-то легко согласился с нею. «В легком и счастливом духе он довез ее до пристани… при всех поцеловал на палубе…» И тут солнце словно зашло за тучи: без маленькой безы­мянной женщины поручику стало тоскливо, темно и одиноко: «Но­мер без нее показался каким-то совсем другим, чем был при ней. Он был еще полон ею — и пуст. Это было странно! Еще пахло ее хорошим английским одеколоном, еще стояла на подносе ее недо­питая чашка, а ее уже не было… И сердце поручика вдруг сжалось такой нежностью…» И как резко меняется день, когда солнце ухо­дит за тучи, так быстро и неожиданно изменилось настроение по­ручика. Он не находил себе места, не мог оставаться в комнате без маленькой безымянной женщины.

Он не мог перестать думать о ней, о том, что она сейчас делает и где находится: «Уехала — и теперь уже далеко, сидит, вероятно, в стеклянном белом салоне или на палубе и смотрит на огромную, бле­стящую под солнцем реку, на встречные плоты, на желтые отмели, на сияющую даль воды и неба, на весь этот безмерный волжский простор…»

Краски писателя в описании женщины в представлении пору­чика светлы и легки, как и его любовь. Поручик ужаснулся мысли о том, что они никогда уже не увидятся: «…он уже никогда не уви­дит ее, мысль эта изумила и поразила его. Нет, этого не может быть! Это было бы слишком дико, неестественно, неправдоподобно! — И он почувствовал такую боль и такую ненужность всей своей дальней­шей жизни без нее, что его охватил ужас, отчаяние».

Такие чувства охватывают, наверное, всех по-настоящему любя­щих людей при расставании и на час, и на долгие годы. Это «стран­ное, непонятное чувство», которого «он даже предположить в себе не мог, затевая вчера это, как он думал, только забавное знакомство».

Герой напряженно размышлял, «что же теперь делать ему, как избавиться от этой внезапной, неожиданной любви?». Он зачем-то поехал на базар, «зачем-то походил по свежему навозу среди телег, среди возов с огурцами, среди новых мисок и горшков». Но все это казалось «так глупо, нелепо», что он бежал с базара. Пошел в собор, « где пели… громко, весело и решительно, с осознанием исполнен­ного долга», потом долго кружил по маленькому «жаркому и запу­щенному садику», попытался напиться. Но ничто не отвлекает от мыслей о Ней. Герой мечется, но так и не находит себе места в опу­стевшем мире, который все еще хранит следы ее недавнего пребы­вания. Попытка послать ей телеграмму («Отныне вся моя жизнь навеки, до гроба, ваша, в вашей власти») оказывается невыполни­мой, ведь он знал город, где она живет, но не знал ни фамилии, ни имени ее! Солнечный луч на мгновение озарил его жизнь и безвоз­вратно пропал, и краски жизни погасли. Как накануне окружающий мир радовал героя и, казалось, жил его радостью, так теперь этот мир потускнел, все потеряло смысл. Даже «жаркое, пламенное и ра­достное» солнце теперь раздражало, слепило, казалось «бесцель­ным». «Как дико, страшно все будничное, обычное, когда сердце по­ражено, — да, поражено, он теперь понимал это, — этим страшным «солнечным ударом», слишком большой любовью, слишком боль­шим счастьем!»

Как здоровье людей ухудшается после сильного солнечного уда­ра, так и поручик вернулся в гостиницу настолько разбитый уста­лостью, «точно совершил огромный переход», а вернувшись на па­роход, «сидел под навесом на палубе, чувствуя себя постаревшим на десять лет», «томясь мучительной завистью ко всем неизвестным ему, не страдающим людям». В рассказе «Солнечный удар» о люб­ви говорится как о высшем даре судьбы, — и, как всегда у Бунина, чем прекраснее этот дар, тем он скоротечней.

Трагичность любви усугубляется именно тем, что она взаимна и потому слишком прекрасна, чтобы продолжаться долго. И все же главное впечатление от рассказа — необыкновенная поэтичность любовной стихии, которая создана чувством родства авторского «я» и героя, необыкновенным лиризмом текста, образами природы, вос­создаваемой через восприятие героя, грустью о несостоявшемся, об утраченном, что озарило жизнь яркой вспышкой и ушло навеки… Что ж, как не выбирают солнечные лучи, падающие на землю, так не выбирают и судьбу, дающую прекрасные и горькие мгновения люб­ви. Оба героя знают: продлись их встреча, соединись их жизни — и чудо, «солнечный удар», поразивший их, исчезнет. Но в их жизни навсегда осталась память о сумасшествии минут, подобных которым никогда «не испытал за всю жизнь ни тот, ни другой».