ЛУННЫЙ СВЕТ

Аббат Мариньян, высокий худой священник с душой фанатика, страст­ной, но суровой, отличался строгими убеждениями. Он искренне считал, что постиг Господа Бога, проник в его намерения и предначертания. Мыс­ленно становясь на место Всевышнего, аббат упорно добивался ответов на мучившие его вопросы и почти всегда получал их, так как рассуждал просто: «Я служитель Божий и должен знать Его волю». Все в природе казалось ему созданным с непреложной мудростью. «Утренние зори созданы для того, чтобы радостно было пробуждаться, летние дни — чтобы созревали нивы, дожди — чтобы орошать поля, вечера — для того, чтобы подготовлять ко сну, а темные ночи — для мирного сна. …И никогда у этого священника даже и мысли не возникало, что в природе нет сознательных целей, что, напротив, все живое подчинено суровой необходимости, в зависимости от эпохи, кли­мата и материи».

Аббат ненавидел и презирал женщин. Ему казалось, что Создатель и сам был как будто недоволен этим своим творением. Женщина была «искуси­тельницей, соблазнившей первого человека, и по-прежнему вершила свое черное дело, оставаясь все тем же слабым и таинственно волнующим суще­ством. Но еще больше, чем ее губительное тело, он ненавидел ее любящую душу». Его приводила в негодование вечная потребность в любви, томящая душу женщины. Мариньян был убежден, что «Бог создал женщину лишь для искушения, для испытания мужчины. Приближаться к ней следовало осторожно и опасливо, точно к западне». Чуть более снисходительно аббат относился только к монахиням, так как «обет целомудрия обезоружил их», но и с ними он обращался сурово, а «выйдя из монастырских ворот, отря­хивал сутану и шел быстрым шагом, словно убегал от опасности».

У аббата Мариньяна была племянница, хорошенькая и ветреная на­смешница, жившая вместе с матерью в соседне*м домике. «Когда аббат читал ей нравоучения, она смеялась; когда он сердился, она горячо целовала его, прижимала к сердцу, а он бессознательно старался высвободиться из ее объятий, но все же испытывал сладостную отраду оттого, что в нем про­буждалось тогда смутное чувство отцовства, дремлющее в душе у каждого мужчины». Во время прогулок он часто говорил ей о Боге, да только она «совсем его не слушала, глядела на небо, на траву, на цветы, и в глазах ее светилась радость жизни».

Однажды утром Мелани, домоправительница аббата Мариньяна, осто­рожно сообщила ему, что у его племянницы появился ухажер. Аббат как раз брился, но так и застыл на месте, забыв, что у него все лицо в мыльной пене. Когда к нему вернулся дар речи, он крикнул, что Мелани лжет. Но домо­правительница поклялась, что каждый вечер девушка убегает из дому, как только ее мать ляжет спать, а воздыхатель ждет ее на берегу речки, и посо­ветовала ему самому сходить туда между десятью вечера и двенадцатью ночи и убедиться в этом.

Продолжив бритьё, аббат трижды порезался от носа до самого уха. «Весь день он молчал, кипел возмущением и гневом. К яростному негодованию священника против непобедимой силы любви примешивалось оскорбленное чувство духовного отца, блюстителя души, которого обманула, надула, про­вела хитрая девчонка».

Как только пробило десять, он взял свою увесистую палку, погрозил ею своей крепкой крестьянской рукой, «скрипнул зубами и вдруг со всего раз­маху так хватил по стулу, что спинка раскололась и рухнула на пол». Одна­ко на улице он замер, пораженный сказочным, невиданно ярким лунным светом, и вдруг позабыл обо всем, взводнованный величавой красотой тихой и светлой ночи. «Аббат долгими жадными глотками вдыхал воздух, наслаж­даясь им, как пьяницы наслаждаются вином, и медленно шел вперед, вос­хищенный, умиленный, почти позабыв о племяннице». Выйдя за ограду, он «остановился и окинул взглядом всю равнину, озаренную ласковым мягким светом, тонувшую в серебряной мгле безмятежной ночи. …Почему-то серд­це у него смягчилось». Ему захотелось присесть и долго любоваться лунным светом, молча поклонясь Богу за его творения. «Вдалеке, по берегу речки, тянулась извилистая линия тополей. Легкая дымка, пронизанная лучами луны, словно серебристый белый пар, клубилась над водой и окутывала все излучины русла воздушной пеленой… Аббат еще раз остановился; его душу переполняло неодолимое, все возраставшее умиление». Со смутной тревогой он задавал себе вопрос, зачем Бог создал все это, и если ночь предназначена для сна и отдыха, зачем же тогда она прекраснее дня, зачем ночью поют певчие птицы и вокруг столько волшебной красоты, вызывающей тревогу в сердце. И аббат не находил ответа.

Но вот под сводами деревьев на краю луга он увидел две фигуры и в одной узнал свою племянницу. «Мужчина был выше ростом, он шел, обнимая свою подругу за плечи, и, время от времени склоняясь к ней, цело­вал ее в лоб. Они вдруг оживили неподвижный пейзаж, обрамлявший их, словно созданный для них фон. Они казались единым существом, тем су­ществом, для которого предназначена была эта ясная и безмолвная ночь, и они шли навстречу священнику, словно живой ответ, ответ, посланный Господом на его вопрос».

Аббат был потрясен, он едва стоял на ногах,— так билось у него сердце. Ему казалось, что перед ним «воплощение воли Господней на лоне прекрас­ной природы, о которой говорят священные книги. И в голове у него за­звенели стихи из Песни Песней: крик страсти, призывы тела, вся огненная поэзия этой поэмы, пылающей любовью».

И тогда он подумал: «Значит, Господь дозволил людям любить друг друга, если он окружает их любовь таким великолепием»,— отступил перед этой обнявшейся четой и «бросился прочь, смущенный, почти пристыжен­ный, словно украдкой проникнул в храм, куда ему запрещено было всту­пать».