ЛИРИКА М. ЦВЕТАЕВОЙ. Стихотворения Цветаевой, напоминающие маленькие му­зыкальные пьесы, завораживают потоком гибких, постоянно меняющихся ритмов Интонационный строй передает всю сложную, порой трагическую гамму чувств поэтессы. Ранняя Цветаева тяготеет к традиционно-классическому стиху:

Цыганская страсть разлуки!

Чуть встретишь — уж рвешься прочь.

Я лоб уронила в руки

И думаю, глядя в ночь:

Никто, в нашил письмах роясь,

Не понял дэ глубины.

Как мы вероломны,

То ость —

Как сами  себе верны.

Зрелая Цветаева — это пульсирующий, внезапно обрыва­ющийся ритм, отрывистые фразы, буквально телеграфная ла­коничность, отказ от традиционной ритмомелодики. «Я не верю стихам, которые льются, — писала поэтесса в этот период. — Рвутся — Да!». Выбор такой поэтической формы был обуслов­лен глубокими переживаниями, тревогой, переполнявшей ее душу. Звуковые повторы, неожиданная рифма, порой неточ­ная, способствуют передаче музыкальной информации.

Площадка. — И шпалы. — И крайний куст

В руке. — Отпускаю. — Поздно Держаться. — Шпалы. — От стольких уст Устала. — Гляжу на звезды.

Так через радугу всех планет Пропавши! — считал-то кто их?

Гляжу и вижу одно: конец,

Раскаиваться не стоит.

…Удачный литературный дебют, счастливый брак, рожде­ние дочери — все, что так или иначе составляло радость бы­тия, неожиданно подверглось нападению демонических сил. Империалистическая война, уход С. Эфрона на фронт, пред­чувствие близких перемен, без понимания, к лучшему они или к худшему, все возрастающая тревога:

А этот колокол там, что кремлевских тяжеле,

Безостановочно ходит и ходит в груди;

Это — кто знает? — не знаю, — быть может, должно быть —

Мне загоститься не дать на российской земле!

И, наконец, революция: муж с белыми, она — в красной столице, где ее духовное одиночество становится невыносимым: «Все истрепала, изорвала, только осталось, что два крыла».

Если внимательно прочитать стихотворения Цветаевой 1918—1921 годов, то нельзя не заметить, что она находилась в духовной оппозиции к существующему укладу жизни, не хотела да и не могла смириться с насилием, террором, кото­рые были роковым знамением времени, не желала быть мол­чаливым свидетелем разгула ненависти, ужасов гражданской войны, обрушившейся «громом на голову, саблей наголо».

В мае 1922 года М. Цветаева вместе с дочерью покинула Россию, направившись в Прагу, где находился Сергей Эфрон. Начались долгие годы эмиграции. Берлин, Прага, Париж… Эмигрантская интеллигенция, поначалу встретившая Цветае­ву с распростертыми объятиями, довольно скоро отшатнулась от нее, увидев в поэтессе не только оппозиционера, но и обли­чителя. Но духовное одиночество, трудное, подчас нищенское существование не сломили Цветаеву. Гораздо тяжелее было переносить тоску по родине. В полной мере эта тоска отрази­лась в стихотворении «Рельсы». Но не только это чувство вла­деет поэтессой. Здесь и горькое чувство безысходности, и чув­ство сопричастности ко всему происходящему, близости к тем, кого ураган перемен разбросал по всей Европе, лишив многих надежды когда-либо вернуться в Россию,

Ностальгия по родине, частичная, а затем — практически полная духовная изоляция, последовавшая за разоблачением и бегством сотрудничавшего с НКВД Эфрона; неопределенность положения, желание уехать в СССР, чтобы быть рядом с му­жем и находившейся уже там дочерью Ариадной; предчувствие новой беды, быть может, гибели, чувство обреченности — вот составляющие трагедии, финал которой наступил в Елабуге.

Н. Гордон, вспоминая разговор с поэтессой накануне отъезда в Елабугу, пишет: «Одну фразу ее я запомнила на всю жизнь: «Я не чувствую себя одинокой только в бомбоубежище».