КУКОЛЬНЫЙ дом

Действие первое

Действие происходит зимним днем, в Сочельник, в современной Ибсе­ну Норвегии. В уютной и недорого обставленной квартире адвоката Тор- вальда Хельмера пол устлан ковром, по стенам висят гравюры, стоит эта­жерка с фарфоровыми и прочими безделушками, книжный шкафчик с книгами в роскошных переплетах, горит огонь в изразцовой печке, перед нею несколько кресел и качалка. В комнату, весело напевая, входит Нора, нагруженная ворохом пакетов и свертков — это подарки на елку для детей и Торвальда. В это время посыльный приносит елку, и Нора просит служан­ку Элене спрятать елку так, чтобы дети (сейчас они гуляют с нянькой) не увидели ее, пока она не украшена. Обычная предпраздничная суета создает атмосферу домашнего уюта.

Нора довольна и весела, продолжая напевать, она вынимает из кармана мешочек с миндальным печеньем и съедает несколько штучек. Немного по­годя Хельмер открывает дверь и заглядывает в комнату, держа перо в руке. Он игриво болтает с женой, называя ее милыми домашними прозвищами: белочка, бабочка, птичка, куколка, жаворонок. Видя множество свертков, Торвальд напоминает жене, что, хотя он и получил повышение — с нового года Хельмер вступает в должность директора банка,— но жалование его увеличится только через три месяца, и просит свою птичку не сорить де­нежками: «Птичка мила, но тратит ужасно много денег. Просто невероятно, как дорого обходится мужу такая птичка». Нора беспечно возражает, что хватит уже экономить и во всем себе отказывать, в крайнем случае ведь можно будет и занять денег. Хельмер — противник долгов, поэтому он непреклонен: «Никогда не занимать! На домашний очаг, основанный на займах, на долгах, ложится какая-то некрасивая тень зависимости. Продержались же мы с тобой храбро до сегодняшнего дня, так уж потерпим и еще немнож­ко…». Однако с удовольствием рассматривает подарки детям (новый костюм и сабля — Ивару, лошадка и труба — Бобу, кукла и кукольная кроватка — для Эмми) и не забывает выдать жене еще денег на расходы. Муж любовно суетится вокруг жены и пытается выведать, какой подарок Норе хочется получить на РоЖдество. Нора предпочла бы деньги, чтобы подумать и самой выбрать себе подарок. Мнение Торвальда на этот счет однозначно: «Только и хлопочешь, как бы раздобыть денег. А как добудешь — глядь, они между пальцами и прошли, сама никогда не знаешь, куда их девала». Поэтому, если бы она в самом деле могла придержать эти деньги и потом действительно купить на них что-нибудь себе самой, то он бы, не задумываясь, так и сделал, но Хельмер уверен, что деньги уйдут на разные ненужные мелочи, и ему опять придется раскошеливаться. Потом он замечает, что у жены какой-то подозрительный вид, уж не забегала его лакомка в кондитерскую, не купи­ла ли миндального печенья? Он запретил ей транжирить деньги в конди­терской, и она обещала, что не будет. Нора клянется, что ничего подобного не было, что ей и в голову не пришло бы делать что-либо наперекор мужу.

Поухаживав за женой (она и после рождения трех детей осталась осле­пительной красавицей), Хельмер признается, что очень радуется сегодняш­нему вечеру и переменам в жизни: «Какое наслаждение сознавать, что ты добился верного, обеспеченного положения, что у тебя будет теперь солид­ный доход». В это время служанка сообщает, что к Торвальду пришел друг семьи доктор Ранк, а к Норе — незнакомая дама. Хельмер удаляется в ка­бинет, а в гостиную входит давняя подруга Норы фру Кристина Линне, одетая по-дорожному.

Фру Линне только сегодня приехала с утренним пароходом. Подруги уже давно не виделись, целых восемь лет. Три года назад Кристина овдове­ла, Нора читала об этом в газетах, потом собиралась написать ей, «да все что-нибудь мешало». Нора, посочувствовав подруге, сообщает, что родила трое прелестных детей, а муж на днях стал директором Акционерного бан­ка: «Он вступит в должность с Нового года и будет получать большое жа­лованье и хорошие проценты. Тогда мы сможем жить совсем по-другому, чем до сих пор,— вполне по своему вкусу. …У меня так легко на сердце, я так счастлива! Ведь это же чудесно — иметь много-много денег и не знать ни нужды, ни забот». Фру Линне замечает, что, должно быть, чудесно иметь все необходимое, но Нора мечтательно произносит: «Нет, не только необ­ходимое, но много-много денег». Кристина смеется, что подруга так и не стала благоразумнее, все такая же, как в школе, и склонна к мотовству. Тогда Нора, оправдываясь, рассказывает, что им с мужем не так жилось до этого, чтобы она могла мотать, им обоим приходилось работать, В первый год супружества, когда Хельмер ушел из министерства, ему приходилось, кроме-основной, брать сверхурочную работу и сидеть над ней до позднего вечера. Торвальд работал сверх всяких сил и в результате тяжело заболел, был почти при смерти. Доктора объявили, что для восстановления здоровья необходимо отправить его на юг. Они всей семьей провели тогда целый год в Италии, хотя только что родился их первый ребенок, Ивар. Поездка стои­ла бешеных денег, которые дал отец Норы.

Брак фру Линне оказался бездетным. Кристина никогда не любила своего мужа, вышла за него замуж только потому, что ей надо было содер­жать тяжело больную Мать, уже не встававшую с постели, и двух младших братьев. Некогда состоятельный, муж разорился, не оставив ей никаких средств к существованию. После его смерти ей «пришлось перебиваться мелкой торговлей, маленькой школой и вообще чем придется. Эти три по­следних года тянулись, как один долгий, сплошной рабочий день без от­дыха». Но теперь её мать умерла, братья выросли, стали на ноги и сами могут о себе позаботиться. Но ей без них пусто и одиноко, не для кого боль­ше жить, поэтому Кристина и решила вернуться. Ей нужна постоянная работа, это могла бы, например, быть служба в конторе. Нора советует под­руге «поехать куда-нибудь на купанья» и получает иронический ответ: «У меня нет папы, который бы снабдил меня деньгами на дорогу». Фру Линне жалуется: хуже всего то, что «работать не для кого, а все-таки при­ходится хлопотать и всячески биться, жить ведь надо…» Она намекнула, что Торвальд, при его новом положении, мог бы помочь ей устроиться на рабо­ту, и Нора пообещала поговорить с мужем.

Кристина благодарна Норе за сочувствие, хотя той «так мало знакомы житейские заботы и тяготы». Фру Хельмер обидно это слышать, Кристине вообще-то «не следовало бы говорить таким тоном» и смотреть свысока. Пусть подруга и гордится, что «несла такой тяжелый, долгий труд ради своей матери» и братьев, но Норе тоже есть чем гордиться — она спасла жизнь Торвальду. И Нора решается открыть фру Линне тайну того, где она взяла Деньги на поездку в Италию. Оказывается, папа не дал ни гроша, до­вольно крупную сумму (четыре тысячи восемьсот крон) Нора взяла взаймы под проценты «у одного господина».

«Ф р у Линне. Послушай, милая Нора, ты не выкинула чего-нибудь безрассудного?

Нора (выпрямляясь на диване). Разве безрассудно спасти жизнь свое­му мужу?

Фру Линне. По-моему, безрассудно, если ты без его ведома…

Нора. Да ведь ему нельзя было ни о чем знать! Он не должен был и подозревать, в какой он опасности…

Фру Линне. И твой муж так и не узнал от твоего отца, что деньги были не от него?

Нора. Так и не узнал. Папа ведь умер как раз в эти дни…

Фру Л и н н е. И ты до сих пор не призналась мужу?

Нора. Нет, боже избави, что ты! Он такой строгий по этой части. И кроме того, с его мужским самолюбием… Для него было бы так мучитель­но, унизительно узнать, что он обязан мне чем-нибудь. Это перевернуло бы вверх дном все наши отношения…

Фру Линне. И ты никогда ему не скажешь?

Нора (подумав и слегка улыбаясь). Да… когда-нибудь, пожалуй… когда пройдет много-много лет и я уж не буду такая хорошенькая…, когда я уже
не буду так нравиться Торвальду, как теперь… Вздор, вздор, вздор! Этого никогда не будет!»

Нора рассказала, что ей совсем нелегко бывает в срок выплачивать взносы в погашение долга, приходится экономить на чем только можно. Из денег на хозяйство она не может много откладывать: Торвальду и детям нужно хорошее питание, малышей надо одевать. Себе она покупает все по­дешевле и попроще, хотя это и нелегко, «ведь это такое удовольствие — хо­рошо одеваться!» Когда есть заказы, она подрабатывает. Прошлой зимой повезло, она получила массу переписки, и каждый вечер запиралась у себя в комнате и строчила, строчила до поздней ночи: «Ах, иной раз до того, бывало, устанешь! Но все-таки ужасно приятно было сидеть так и работать, зарабатывать деньги. Я чувствовала себя почти мужчиной». Фру Линне поинтересовалась, сколько Норе уже удалось вернуть. Та сказала, что вы­плачивала столько, сколько ей удавалось сколотить. Теперь, благодаря по­вышению мужа, Нора надеется «не знать ни забот, ни хлопот, жить себе да поживать, возиться с детишками… Не за горами и весна, голубое небо, про­стор. Может быть, удастся прокатиться куда-нибудь. Пожалуй, опять увидеть море! Ах, право, как чудесно жить и чувствовать себя счастливой!»

В это время к Торвальду приходит частный поверенный Крогстад, уви­дев которого фру Линне вздрагивает и отворачивается к окну. Кристина хорошо знакома, с Крогстадом, они жили в одном городе и иногда встреча­лись. Он был очень неудачно женат, теперь стал вдовцом с кучей детей. Нора тоже взволнована: ее интересует, о чем Крогстад (у него она заняла деньги на Италию) собирается говорить с ее мужем. Выясняется, что тот занимает небольшую должность в Акционерном банке и пришел к новому директору по личному делу. Нора приглашает его пройти в кабинет мужа.

Из кабинета Хельмера выходит доктор Ранк, не желающий мешать при­ватной беседе. Он присоединяется к дамам. Нора достает миндальное пече­нье, чтобы угостить гостей.

«Ранк. Те-те-те! Миндальное печенье! Я думал, это у вас запретный плод.

Нора. Да, но это Кристина мне принесла немножко.

Фру Л и н н е. Что?.. Я?..

Нора. Ну-ну-ну, не пугайся. Ты же не могла знать, что Торвальд запре­тил. Надо тебе сказать, он боится, что я испорчу себе зубы. Но что за беда — разочек! Правда, доктор? Извольте! (Сует ему в рот печенье.) Вот и тебе, Кристина. И мне можно одну штучку, маленькую, или уж две, так и быть. {Прохаживается опять.) Да, я, право, бесконечно счастлива».

В беседе выясняется, что Ранк невысокого мнения о Крогстаде, челове­ке, у которого «подгнили самые корни характера», из тех, что «шныряют повсюду, разнюхивая, не пахнет ли где нравственною гнилью, чтобы затем быть на виду для определения на какую-нибудь выгодную должность».

Когда Хельмер, выпроводив Крогстада, с перекинутым через руку паль­то, выходит из кабинета, жена знакомит его с подругой детства, представляя ее как «отличную конторщицу», которой «страшно хочется попасть на службу к дельному человеку, чтобы еще поучиться побольше» и просит ради
нее сделать что-нибудь для Кристины. Подумав, Торвальд обещает фру Линне место в своем банке.

Прощаясь и болтая, все выходят в переднюю. С лестницы доносятся детские голоса и входит нянька Анна-Мария с малышами, Нора знакомит их с подругой.

Хельмер, доктор Ранк и фру Линне уходят; Нора входит в комнату вместе с детьми и раздевает их, разбрасывая вещи, куда попало, и продолжая болтать с ними; «Какие вы свеженькие и веселые. И какие румяненькие щечки! Прямо словно яблочки, розанчики!.. Так весело было? А, это отлич­но!.. В снежки играли? Ах, жаль, что меня с вами не было… (Берет у нянь­ки младшую девочку и кружится с нею.) Играть хотите/1 Как же мы будем играть? В прятки? Ну, давайте в прятки». Начинается игра, сопровождаемая смехом и весельем. Нора прячется под стол; дети шумно врываются в ком­нату, ищут мать, но не могут сразу ее отыскать, потом слышат ее приглу­шенный смех, бросаются к столу, поднимают скатерть и находят при общем полном восторге.

Тем временем кто-то постучался во входную дверь, она приотворяется и показывается Крогстад. Никем не замеченный, он выжидает минуту, потом решается окликнуть Нору; ему нужно с ней поговорить. Фру Хельмер вы­проваживает детей к няньке, обещая, что, когда дядя уйдет, она с ними по­играет еще. Когда дети уходят, Нора интересуется, что Крогстаду нужно от нее, «ведь еще не первое число». Крогстад в ответ спрашивает, получит ли фру Линне место в банке.

«Нора. Как вы осмеливаетесь выспрашивать меня, господин Крогстад, вы, подчиненный моего мужа? Но уж раз вы спросили* так знайте: да, фру Линне получит место. И это я похлопотала за нее, господин Крогстад. Вот вам!

Крогстад. Значит, я не ошибся в расчетах…. Фру Хельмер, не угодно ли будет вам пустить в ход свое влияние в мою пользу?..

Н о р а. Я не боюсь вас больше. После Нового года я живо покончу со всем этим.

Крогстад (более сдержанно). Слушайте, фру Хельмер. В случае не­обходимости я буду бороться не на жизнь, а на смерть из-за своей скромной должности в банке».

Крогстад шантажирует Нору. Оказывается, Хельмер собирается уволить Крогстада (именно поэтому освобождается место для фру Линне). Й хотя Торвальд учился вместе с ним, он не любит людей с подмоченной репута­цией и хочет от таких избавиться. Действительно, в свое время Крогстад «совершил необдуманный поступок» — он подделал подпись на денежном документе, но сумел выкрутиться из трудного положения и избежать суда, однако все пути для него с того времени закрылись. Он долго стремился восстановить свое прежнее положение в обществе, и «место в банке было как бы первой ступенью». Крогстад просит Нору, чтобы та уговорила мужа не увольнять его, ведь он прекрасно зарекомендовал себя в банке. Но тут Хельмера назначили новым директором, и тот сталкивает поверенного опять в яму. Крогстад угрожает, что в противном случае он расскажет мужу о ее займе для поездки в Италию. Нора не боится этого: «Если мой муж узнает, он, разумеется, сразу заплатит весь остаток, и нам с вами незачем будет знаться». Тогда Крогстад напоминает ей, что она тоже совершила подлог.

«К р о г с т а д. …Я взялся достать вам деньги и составил для вас долговое обязательство.

Нора. Ну да, которое я подписала.

Крогстад. Хорошо. Но внизу я добавил несколько строк от имени вашего отца — его поручительство за вас. Эти строки должен был подписать ваш отец.

Нора. Должен был?.. Он и подписал.

Крогстад. Я оставил место для числа. То есть ваш отец сам должен был проставить день и число, когда подпишет бумагу. Помните вы это, су­дарыня?

Нора. Кажется…

Крогстад.Я передал вам долговое обязательство, чтобы вы пересла­ли его по почте вашему отцу. Не так ли?

Нора. Да.

Крогстад. Вы, разумеется, сейчас же сделали это, так как дней через пять-шесть принесли мне вексель с подписью вашего отца. И сумма была вам вручена.

Нора. Ну да, и разве я неаккуратно выплачивала? …

Крогстад. Отец ваш, кажется, был тяжко болен?

Нора. При смерти.

Крогстад. И вскоре умер?

Нора. Да.

Крогстад. Скажите мне, фру Хельмер, не помните ли вы случайно дня смерти вашего отца? То есть какого месяца и числа он умер?

Нора. Папа умер двадцать девятого сентября.

Крогстад. Совершенно верно; я осведомлялся. И вот тут-то и выходит странность… (вынимает бумагу), которую я никак не могу объяснить себе… Отец ваш подписал этот вексель три дня спустя после своей смерти.

Нора. Как так? Я не понимаю.

Крогстад. Отец ваш умер двадцать девятого сентября. Но взгляните. Вот тут он пометил свою подпись вторым октября. Разве это не странность? Можете вы объяснить мне ее?

Нора молчит.

Крогстад. Примечательно еще вот что; слова «второе октября» и год написаны не почерком вашего отца, но другим, который мне кажется зна­комым. Ну, это можно еще объяснить: ваш отец мог забыть проставить число и год под своей подписью, и кто-то другой сделал это наугад, не зная еще об его смерти. В этом нет еще ничего плохого. Главное дело в самой подписи. Она-то подлинная, фру Хельмер? Это действительно ваш отец подписался?

Нора (после короткой паузы откидывает голову назад и вызывающе смотрит на него). Нет, не он. Это я подписалась за него…

Крогстад. Могу я спросить вас, почему вы не послали бумагу ваше­му отцу?

Нора. Невозможно было. Он был тяжко болен. Если просить его под­писи, надо было объяснить ему, на что мне понадобились деньги. А не мог­ла же я написать ему, когда он сам был так болен, что и муж мой на краю могилы. Немыслимо было.

Крогстад. Так вам бы лучше было отказаться, от поездки за границу.

Н о р а. И это было невозможно. От этой поездки зависело спасение моего мужа. Не могла я отказаться от нее».

И Крогстад угрожает, в случае отказа Норы помочь ему сохранить место, передать заемное письмо с подделаланной ею поручительской подписью в суд: Возмущению Норы нет предела: «Ни за что не поверю. Чтобы дочь не имела права избавить умирающего старика-отца от тревог и огорчения? Чтобы жена не имела права спасти жизнь своему мужу?…Вы, верно, плохой законник, господин Крогстад!» Однако тот продолжает утверждать, что если его вышвырнут из банка, то ее семья составит ему компанию.

Когда Крогстад уходит, Нора принимается украшать елку, но мысли ее заняты недавним разговором с этим «отвратительным человеком». Возвра­щается Хельмер с кипой бумаг под мышкой — это документы банка: личный состав служащих и план работ, куда Торвальд собирается внести необходи­мые изменения в течение рождественской недели. Он видел, как Крогстад вышел из ворот и подозревает, что гот просил Нору, чтобы она замолвила за него словцо перед мужем. Норе ничего не остается, как признать, что это правда, а заодно и попытаться попросить Торвальда не увольнять Крогста- да. Она пускает в ход все свои женские чары, но Хельмер неумолим: «Ты представь себе только, как человеку с таким пятном на совести приходится лгать, изворачиваться, притворяться перед всеми, носить маску, даже перед своими близкими, даже перед женой и собственными детьми. И вот насчет детей — это всего хуже… Отравленная ложью атмосфера заражает, разлага­ет всю домашнюю жизнь. А этот Крогстад целые годы .отравлял своих детей ложью и лицемерием, вот почему я и называю его нравственно испорченным. …Мне просто невозможно было бы работать вместе с ним; я испытываю прямо физическое отвращение к таким людям». Торвальд уходит к себе, а побледневшая, расстроенная его категоричностью Нора остается наедине со своими проблемами и, опасаясь дурно повлиять на детей, просит няньку не пускать их к ней.

Действие второе

В первый день рождественских праздников Нора бродит по комнате возле обтрепанной елки с обгоревшими свечами и беседует с Анной-Марией. Нянька рассказывает, что дети играют новыми игрушками, но сильно ску­чают по матери — Нора теперь бывает с ними не так много, как прежде.

Затем фру Хельмер решает заняться подготовкой неаполитанского ко­стюма к завтрашнему маскараду, где она должна сплясать тарантеллу, но все у нее валится из рук: она боится, что придет Крогстад. Неожиданно входит фру Линне, вместе они занимаются костюмом и болтают о вчерашнем празд­нике. Кристина расспрашивает о докторе Ранке, и Нора рассказывает, что тот страдает серьезной наследственной болезнью — сифилисом, вызываю-
щим сухотку спинного мозга. Фру Линне намеренно спросила о Ранке: она заподозрила, что раз доктор каждый день бывает в доме, то именно он — богатый поклонник Норы, который ссудил ее деньгами на поездку в Италию, и на правах более опытной советует подруге постараться выпутаться из этой истории. Смеясь, фру Хельмер объясняет, что доктор Ранк — с юности луч­ший друг Торвальда. Кристина чувствует, что Нора от нее что-то скрывает. Она направляется к детям, но предупреждает, что не уйдет, пока не погово­рит с подругой начистоту.

Входит Хельмер, и Нора снова начинает уговаривать его оставить за Крогстадом его место в банке, обещая развлечь Торвальда так, как он любит: петь, танцевать, даже исполнить танец сильфиды при лунном свете. Хельмер изумлен ее «невероятным упрямством», но жена объясняет, что боится клеветы со стороны Крогстада: «Этот человек может ужасно повредить тебе. Я смертельно боюсь его. …Теперь как раз мы могли бы зажить так хорошо, спокойно, счастливо, мирно, без забот — ты, я и дети». Но ее муж считает себя безукоризненным чиновником, поэтому уверяет Нору, что ему никто не может навредить. Кроме того, в банке уже известно, что новый директор решил уволить Крогстада, и если он не сделает этого, пойдут разговоры, что тот меняет свои решения под влиянием жены. «Мне поставить себя в смеш­ное положение перед всеми служащими?.. Дать людям повод толковать, что мною управляют всякие посторонние влияния? Поверь, я бы скоро испытал на себе последствия! И кроме того… есть обстоятельство, в силу которого совершенно невозможно оставить Крогстада в банке, пока я там директор… На его нравственные недочеты я бы еще мог в случае крайности посмотреть сквозь пальцы… Говорят, он довольно дельный работник. Но вот что: мы с ним знакомы с юности… И он настолько бестактен, что и не думает скры­вать этого при других. Напротив, он полагает, что это дает ему право быть фамильярным, он то и дело козыряет своим „ты”… Уверяю тебя, это меня в высшей степени коробит. Он в состоянии сделать мое положение в банке прямо невыносимым». Нора считает его соображения мелочными, и эти слова становятся последней каплей, переполнившей чашу терпения Тор­вальда. Тот решает сразу положить всему этому конец и отправляет Крог- стаду письмо об увольнении. Нора в ужасе, а муж спокойно рекомендует ей порепетировать тарантеллу и поупражняться с тамбурином, после чего уходит в кабинет и запирает за собой дверь.

Когда Нора, растерянная и испуганная, стоит как вкопанная посреди комнаты, входит Ранк. Доктор рассказывает, что его болезнь прогрессирует, его «бедному неповинному спинному мозгу приходится расплачиваться за веселые деньки офицерской жизни его отца», и «не пройдет, пожалуй, и ме­сяца, как он [Ранк] будет гнить на кладбище». Доктор предупреждает, что когда совершенно уверится в наступлении разрушения, то пошлет семье Хельмеров свою визитную карточку с черным крестом. Это будет означать, что он больше никого не принимает, и они расстанутся навсегда. Нора уте­шает доктора, но тот считает, что его быстро забудут в ее доме, тем более, что появилось новое лицо — фру Линне. Ранк явно ревнует, а Нора, зная, что он давно к ней неравнодушен, откровенно кокетничает, потому что хочет обратиться с просьбой «об огромном одолжении в доказательство дружбы».

Она намекает, что ей нужны «и совет, и помощь, и услуга», он может даже «кое-что предотвратить». Ранк заинтригованный, признается ей в любви, говорит, что «весь в ее распоряжении и душой и телом», и сделает для Норы «все, что только в силах человеческих». Нора отчитывает его за эти слова, но тут же сама делает двусмысленное признание: «Некоторых людей любишь больше всего на свете, а с другими как-то больше всего хочется бывать», называет его милым и славным. Но она не успевает довести свою игру до конца, как служанка приносит визитную карточку — пришел Крогстад.

Нора быстро спроваживает доктора к мужу в кабинет и просит служан­ку тайно провести к ней гостя.

«Крогстад. Вам, конечно, известно, что меня уволили.

Н о р а. Я не могла помешать этому, господин Крогстад. Я до последней крайности отстаивала вас, но все напрасно.

Крогстад. Значит, ваш муж так «ало любит вас? Знает, что я могу навлечь на вас, и все-таки отваживается?..

Нора. Как вы можете думать, что он знает об этом?..

Крогстад. …Но раз вы держите это дело под таким страшным секре­том, я смею предполагать, что вы теперь лучше, нежели вчера, понимаете, что, собственно, вы совершили…

Нора. Что же вам нужно от меня?

Крогстад. …Я весь день о вас думал. … На первых порах я не стану возбуждать против вас судебного преследования. Все можно еще покончить миром. Дело останется между нами троими…. Но выложи вы мне хоть сей­час чистоганом какую угодно сумму — вам не получить от меня обратно вашей расписки».

Крогстад хочет навсегда оставить расписку Норы у себя. Кроме того, в кармане у него порочащее Нору письмо к ее мужу. Позор и разоблачение страшат женщину, она умоляет Крогстада не отправлять письмо, обещает достать денег и погасить долг. Но поверенный придумал новую, более вы­годную для себя комбинацию. Он не хочет денег, не удовлетворится и тем, что его из милости примут обратно — он требует, чтобы Хельмер принял его на службу в банк с повышением и создал для него особую должность: «Я сяду там рядом с ним,— увидите: не пройдет и года — я буду правой рукой директора. Нильс Крогстад, а не Торвальд Хельмер будет править банком».

Нора знает, что муж никогда подобного не сделает, но из-за этого она готова покончить с собой. Крогстад издевается над ней: «Такая нежная, из­балованная дамочка, как вы… Под лед, может быть? В ледяную, черную глубину. А весной всплыть обезображенной, неузнаваемой, с вылезшими волосами…». Он предупреждает: самоубийство бессмысленно, Хельмер все равно останется у него в руках, а память о ней будет опозорена. Нора, оне­мев, смотрит на него. Крогстад уходит, по дороге опустив письмо в почтовый ящик, ключ от которого всегда находится у Торвальда.

Нора вскрикивает и бежит назад в комнату. Входит Кристина и, узнав правду, обещает сейчас же пойти поговорить с Крогстадом, потому что «было время, когда он готов был сделать для нее все, что угодно». Фру Линне готова кое-что предложить ему и попросить при этом, чтобы он потребовал
обратно свое письмо нераспечатанным под каким-нибудь благовидным предлогом. Кристина быстро уходит.

Нора должна задержать Хельмера, ведь именно в это время он всегда спускается за почтой. Торвальд, войдя к жене, видит, что она сама не своя. Но она сразу же просит отрепетировать с ней танец, будто бы без него она забыла движения: «Пожертвуй мне весь нынешний вечер. Чтобы ни едино­го дела — пера в руки не брать». Хельмер обещает, только хочет взглянуть, нет ли писем.

«Н ора . Торвальд! Я прошу тебя! Там нет ничего.

Хельмер. Дай же взглянуть! (Хочет идти. Нора бросается к пианино и начинает играть тарантеллу. Останавливается у двери.) Ага!

Н о р а. Я не могу плясать завтра, если не прорепетирую с тобой.

Хельмер {идет к пей). В самом деле ты так трусишь, милочка?

Нора. Страшно. Давай репетировать сейчас же. Время еще есть до ужина. Садись и играй мне, милый. Показывай, учи меня, как всегда!

Хельмер. С удовольствием, с удовольствием, раз ты так желаешь. {Садится за пианино.)

Нора {выхватывает из картонки тамбурин и длинный пестрый шарф, наскоро драпируется им, затем одним прыжком становится посреди комна­ты и кричит). Играй же! Я танцую!»

Хельмер играет, Нора танцует, а за всем этим наблюдает доктор Ранк, который потом сам садится за пианино. Нора пляшет со все возрастающим жаром. Хельмер беспрестанно делает Норе указания и замечания, но она как будто не слышит, волосы у нее распустились и падают по плечам, она не обращает на это никакого внимания и продолжает пляску. Торвальд удивлен — она «пляшет так, точно речь идет о жизни», хотя решительно перезабыла все, чему он ее научил.

«Нора. Вот видишь, как необходимо заняться со мной. Ты будешь учить меня до последней минуты. Обещаешь, Торвальд?

Хельмер. Будь спокойна.

Нора. Ни сегодня, ни завтра чтобы у тебя и мысли другой в голове не было, только обо мне. И писем не вскрывать сегодня… не открывать ящик…

Хельмер. Ага! Все боишься того человека?

Нора. Да, да, и это тоже.

Хельмер. Нора, я вижу по твоему лицу, там есть уже письмо от него.

Нора. Не знаю. Кажется. Но ты не смей читать ничего такого теперь. Не надо нам никаких неприятностей, пока все не будет кончено».

Ранк просит Хельмера не противоречить жене, тот соглашается и обни­мает Нору. Возвращается фру Линне и шепотом сообщает подруге, что по­беседовать с Крогстадом не удалось: он уехал за город и вернется домой только завтра вечером, но она оставила ему записку.

Действие третье

Вечером следующего дня в гостиной у Хельмеров фру Линне ожидает Крогстада, машинально перелистывая книгу. С верхнего этажа доносятся звуки бальной музыки.

«Крогстад (в дверях). Я нашел дома вашу записку. Что это значит?

Фру Линне. Мне необходимо поговорить с вами…

Крогстад. Разве нам с вами есть о чем говорить еще?

Фру Линне. Да, много о чем.

Крогстад. Не думал.

Фру Линне. Потому что никогда не понимали меня как следует.

Крогстад. Чего тут было не понимать? На что уж проще! Бессердеч­ная женщина спроваживает человека на все четыре стороны, как только ей представляется партия повыгоднее….

Фру Линне. Не забудьте, у меня на руках были старуха мать и двое малолетних братьев…. Вы вот сказали, что похожи на потерпевшего крушен ние, который выплыл на обломке. … Крогстад, а что если бы мы, двое по­терпевших крушение, подали друг другу руки? … Вдвоем, вместе на облом­ках будет все-таки крепче, надежнее, чем держаться порознь, каждому отдельно….

Крогстад. Кристина… вы говорите вполне серьезно? Да, да. Я вижу по вашему лицу. Так у вас в самом деле хватит смелости?..

Фру Линне. Мне надо кого-нибудь любить, о ком-нибудь заботить­ся, заменять кому-нибудь мать, а вашим детям нужна мать. Мы с вами нужны друг другу».

Крогстад счастлив, он готов даже потребовать свое письмо обратно, тем более, что оно все еще лежит в ящике. Он -хочет дождаться Хельмера и ска­зать ему, чтобы тот вернул письмо, так как оно касается только отставки Крогстада и незачем его читать. Но фру Линне уже сомневается, надо ли так поступать, она «чего только не насмотрелась здесь в доме», и ей кажет­ся, что лучше будет рассказать Хельмеру все: «Невозможно, чтобы это так продолжалось — эти вечные тайны, увертки». Крогстад уверен, что и Нора узнает, каков на самом деле её Хельмер с его ханжеской моралью.

Поверенный выходит из комнаты, обещая дождаться Кристину внизу и проводить ее домой. Входят Хельмер во фраке и Нора в неаполитанском костюме. Нора не желает так рано идти домой, и муж почти силой заводит ее в комнату. Увидев фру Линне в такой поздний час, он удивлен, но Кри­стина говорит, что дождалась их, потому что очень хотела взглянуть на костюм Норы. Торвальд гордится женой: своим танцем она произвела фурор. Пока Хельмер зажигает свечи в своем кабинете, Кристина предупреждает Нору, что нечего опасаться Крогстада, но пусть сама все расскажет мужу. Попрощавшись с Торвальдом, фру Линне уходит.

Хельмер восхищается женой, называет ее «очаровательной юной краса­вицей», признается, что у него «весь этот вечер не было иного желания», кроме нее, особенно когда он увидел завораживающий танец Норы. Жена не в настроении принимать его ласки, но вдруг к ним заглядывает Ранк, будто бы за сигарой, на самом деле — попрощаться навсегда.

ПоСле его ухода Хельмер вынимает из кармана ключи и идет в перед­нюю. Он хочет опустошить переполненный почтовый ящик, а то не хватит места для утренних газет. Его удивляет, что из замочной скважины торчит сломанная шпилька Норы, но жена говорит, что это, наверное, проделки детей. В ящике лежат две визитные карточки доктора Ранка, над его именем сверху нарисован черный крест. «Точно извещает о собственной смерти»,— замечает Торвальд. Нора объясняет, что он ее предупредил: «Раз мы полу­чили эти карточки, он, значит, простился с нами. Теперь запрется у себя и умрет». «Спрячется от всех, как раненый зверь»,— продолжает Торвальд. Грусть его непродолжительна: «Он, его страдания, его одиночество созда­вали какой-то легкий облачный фон нашему яркому, как солнце, счастью… Ну, а может быть, оно и к лучшему. Для него, во всяком случае. Да, пожалуй, и для нас, Нора. Теперь мы с тобой будем одни — всецело друг для друга. … Знаешь, Нора, не раз мне хотелось, чтобы тебе грозила неминуемая беда и чтобы я мог поставить на карту свою жизнь и кровь — и все, все ради тебя». Хельмер обнимает жену, но она, высвобождаясь, решительно просит его прочесть письма.

«Хельмер. Нет, нет, не сегодня. Я хочу быть с тобой, моя ненаглядная, у тебя.

Нора. Зная, что друг твой умирает?

Хельмер. Ты права. Это взволновало нас обоих. В наши отношения вторглось нечто некрасивое — мысль о смерти, о разложении. Надо сначала освободиться от этого. Пока что разойдемся каждый к себе».

Хельмер целует жену, уходит с письмами в кабинет и затворяет за собой дверь. Нора, с блуждающим взором, хочет убежать и броситься «прямо в темную, ледяную воду, в бездонную глубину». В эту минуту дверь каби­нета распахивается, и на пороге появляется Хельмер с распечатанным письмом в руках.

«Хельмер. Что это? Ты знаешь, что в этом письме?

Нора. Знаю. Пусти меня! Дай уйти! …

Хельмер (отшатываясь). Правда! Значит, правда, что он пишет? Ужасно! Нет, нет! Это невозможно, чтобы это было правдой.

Нора. Это правда. Я любила тебя больше всего в мире.

Хельмер. Ах, поди ты со своими вздорными увертками!.. Что ты на­делала?! Не ломай комедию!.. Ты понимаешь, что ты сделала? (Запирает дверь в переднюю на ключ.)

Нора (глядит на него в упор и говорит с застывшим лицом). Да, теперь начинаю понимать — вполне».

Хельмер потрясен:.оказывается, восемь лет жена лгала ему, он считает, что она «унаследовала все легкомысленные принципы своего отца». У нее нет «ни религии, ни морали, ни чувства долга», только «бездонная пропасть грязи, безобразия». Торвальд обвиняет Нору в том, что она разрушила его счастье, погубила все его будущее: «Ужас подумать! Я в руках бессовестно­го человека. Он может сделать со мной, что хочет, требовать от меня, чего угодно, приказывать мне, помыкать мной, как вздумается. Я пикнуть не посмею. И упасть в такую яму, погибнуть таким образом из-за ветреной женщины!» Все это время Нора молчит и не отрываясь глядит на него.

«Нора. Раз меня не будет на свете, ты свободен.

Хельмер. Ах, без фокусов!.. Мне-то какой будет прок из того, что тебя не будет на свете, как ты говоришь. Ни малейшего. Он все-таки может рас­крыть дело. А раз он это сделает, меня, пожалуй, заподозрят в том, что я знал о твоем преступлении. Пожалуй, подумают, что за твоей спиной стоял я сам, что это я тебя подучил!.. А я-то носил тебя на руках все время. Понимаешь ли ты теперь, что ты мне причинила?

Нора (с холодным спокойствием). Да».

Хельмер вне себя и говорит, что с этих пор жить они будут раздельно. Для соблюдения внешних приличий он позволит Норе остаться в доме, но детей ей не доверит, она больше не будет их воспитывать.

В это время служанка приносит ей письмо, которое Хельмер хватает, v лихорадочно вскрывает конверт, пробегает глазами несколько строк и ра­достно вскрикивает. Нора вопросительно смотрит на него. Торвальд кричит, что они оба спасены: Крогстад приедал долговое обязательство Норы и пи­шет, что раскаивается, ведь в его судьбе случился счастливый поворот. Хельмер разрывает в клочки и письмо, и долговое обязательство, бросает в печку и смотрит, как все сгорает, со словами: «Пусть все это будет для меня только сном».

«Хельмер. Ах, какие же это были, ужасные три дня для тебя, Нора!

Н о р а . Я жестоко боролась эти три дня.

Хельмер. И страдала, и не видела другого исхода, как… Нет, не надо и вспоминать обо всем этом ужасе. Будем теперь только радоваться и твер­дить: все прошло, прошло!.. Что же это такое… Ты как будто окаменела?.. Тебе не верится, что я простил тебя. Но я простил, Нора, клянусь, я простил тебе все. Я ведь знаю: все, что ты наделала, ты сделала из любви ко мне.

Нора. Это верно.

Хельмер. Ты любила меня, как жена должна любить мужа. Ты толь­ко не смогла хорошенько разобраться в средствах… Ты не думай больше о тех резких словах, которые вырвались у меня в минуту первого испуга, когда мне показалось, что все вокруг меня рушится. Я простил тебя, Нора. Клянусь тебе, я простил тебя.

Нора. Благодарю тебя за твое прощение. (Уходит в дверь направо.)

Хельмер. Нет, постой… (Заглядывая туда.) Ты что хочешь?

Нора (из другой комнаты). Сбросить маскарадный костюм».

Пока она переодевается, Торвальд радуется вновь обретенному семей­ному счастью: «Ах, как у нас тут славно, уютно, Нора. Тут твой приют, тут я буду лелеять тебя, как загнанную голубку, которую спас невредимой из когтей ястреба… Завтра тебе все уже покажется совсем иным, и скоро все пойдет опять по-старому… Мужу невыразимо сладко и приятно сознавать, что он простил свою жену, простил от всего сердца. Она от этого Становит­ся как будто вдвойне его собственной…»

Но радовался он преждевременно. Нора возвращается в гостиную и на­чинает серьезный разговор.

«Нора. Присядь. Разговор будет долгий. Мне Надо многое сказать тебе.

Хельмер (садясь к столу напротив нее). Ты меня пугаешь, Нора. И я не понимаю тебя.

Н о р а. В том-то и дело. Ты меня не понимаешь. И я тебя не понимала… до нынешнего вечера…. С первой минуты нашего знакомства мы ни разу не обменялись серьезным словом о серьезных вещах. Когда я жила дома, с па­пой, он выкладывал мне все свои взгляды, и у меня оказывались те же самые; если же у меня оказывались другие, я их скрывала,— ему бы это не понра­вилось. Он звал меня своей куколкой-дочкой, забавлялся мной, как я свои­ми куклами. Потом я попала к тебе в дом… и из папиных рук перешла в твои. Ты все устраивал по своему вкусу, и у меня стал твой вкус или я только делала вид, что это так… Меня поили, кормили, одевали, а мое дело было развлекать, забавлять тебя, Торвальд. Вот в чем проходила моя жизнь…

Хельмер. Нора! Какая нелепость! Какая неблагодарность! Ты ли не была здесь счастлива?

Нора. Нет, никогда. Я воображала, что была, но на самом деле никог­да этого не было…. Весь наш дом был только большой детской. Я была здесь твоей куколкой-женой, как дома у папы была папиной куколкой-дочкой. А дети были уж моими куклами. Мне нравилось, что ты играл и забавлялся со мной, как им нравилось, что я играю и забавляюсь с ними. Вот в чем со­стоял наш брак, Торвальд».

Хельмер соглашается, что в ее словах «есть, пожалуй, доля правды, как это ни преувеличенно», но теперь у них все будет по-другому. Нора не верит его обещаниям — ей надо остаться одной, чтобы разобраться в самой себе, тем более, что Торвальд еще недавно утверждал, что не может доверить ей детей. Она сообщает, что уходит от Хельмера, причем прямо сейчас же, сию минуту. Она ничего не возьмет от него ни теперь, ни после, переночует у Кристины, а завтра уедет в свой родной город. Решение Норы ошеломля­ет Хельмера.

«Хельмер. Покинуть дом, мужа, детей! И не подумаешь о том, что скажут люди?

Нора. На это мне нечего обращать внимания. Я знаю только, что мне это необходимо.

Хельмер. Нет, это возмутительно! Ты способна так пренебречь самы­ми священными своими обязанностями!

Нора. Что ты считаешь самыми священными моими обязанностями?

Хельмер. И это еще нужно говорить тебе? Или у тебя нет обязан­ностей перед твоим мужем и перед твоими детьми?

Нора. У меня есть и другие, столь же священные.

Хельмер. Нет у тебя таких! Какие это?

Нора. Обязанности перед самой собою.

Хельмер. Ты прежде всего жена и мать.

Н о р а. Я в это больше не верю. Я думаю, что прежде всего я человек, так же как и ты, или, по крайней мере, должна постараться стать человеком. Знаю, что большинство будет на твоей стороне, Торвальд, и что в книгах говорится в этом же роде. Но я не могу больше удовлетворяться тем, что говорит большинство и что говорится в книгах. Мне надо самой подумать об этих вещах и попробовать разобраться в них».

 

Возмущенный Хельмер взывает к религиозному чувству жены, потом к ее совести, и получает неожиданный, но совершенно искренний ответ: «Я совсем как в лесу во всех этих вопросах. Знаю только, что я совсем ина­че сужу обо всем, нежели ты. Мне вот говорят, будто и законы совсем не то, что я думала. Но чтобы эти законы были правильны — этого я никак не пойму. Выходит, что женщина не вправе пощадить своего умирающего старика-отца, не вправе спасти жизнь мужу! Этому я не верю».

«Хельмер. Ты судишь, как ребенок. Не понимаешь общества, в кото­ром живешь.

Нора. Да, не понимаю. Вот и хочу присмотреться к нему. Мне надо выяснить себе, кто прав — общество или я».

Муж готов подумать, что Нора больна, потеряла рассудок, разве в здра­вом рассудке и твердой памяти можно бросать мужа и детей? Нора утверж­дает, что совершенно здорова.

«Хельмер. Тогда остается предположить одно.

Н о р а. А именно?

Хельмер. Что ты меня больше не любишь.

Нора. Да, в этом-то все и дело.

Хельмер. Нора… И ты это говоришь!

Нора. Ах, мне самой больно, Торвальд. Ты был всегда так мил со мной. Но я ничего не могу тут поделать. Я не люблю тебя больше. …

Хельмер. И ты сумеешь также объяснить мне причину, почему я ли­шился твоей любви?

Нора. Да, сумею. Это случилось сегодня вечером, когда … я увидела, что ты не тот, за кого я тебя считала.

Хельмер. Объяснись получше, я совсем тебя не понимаю.

Н о р а. Я терпеливо ждала целых восемь лет. Господи, я ведь знала, что чудеса не каждый день бывают. Но вот на меня обрушился этот ужас. И я была непоколебимо уверена: вот теперь совершится чудо…. Я была так непоколебимо уверена, что ты выступишь вперед и возьмешь все на себя — скажешь: виновный — я….

Хельмер.Я бы с радостью работал для тебя дни и ночи, Нора, терпел бы горе’и нужду ради тебя. Но кто же пожертвует даже для любимого че­ловека своей честью? …

Нора. …Когда у тебя прошел страх,— не за меня, а за себя,— когда вся опасность для тебя прошла, с тобой как будто ничего и не бывало… Торвальд, в ту минуту мне стало ясно, что я все эти восемь лет жила с чужим челове­ком…»

Хельмер кричит, что он не в состоянии с ней расстаться, и получает холодный ответ: «Тем это неизбежнее». Она выходит из комнаты, возвра­щается уже с верхней одеждой и небольшим саквояжем в руках.

«Хельмер. Нора, Нора, не сейчас! Погоди хоть до утра.

Нора (надевая манто). Я не могу ночевать у чужого человека.

Хельмер. Но разве мы не могли бы жить, как брат с сестрой?

Нора. (завязывая ленты шляпы). Ты отлично знаешь, так бы долго не протянулось… (Накидывает шаль.) Прощай, Торвальд. Я не буду прощаться

 

с детьми. Я знаю, они в лучших руках, чем мои. Такой матери, как я теперь, им не нужно.

Хельмер. Но когда-нибудь, Нора… когда-нибудь?

Нора. Как я могу знать? Я совсем не знаю, что из меня выйдет.

X е л ь м е р. Но ты моя жена и теперь, и в будущем…

Нора. Слушай, Торвальд… Раз жена бросает мужа, как я, то он, как я слышала, по закону свободен от всех обязательств по отношению к ней. Я, во всяком случае, освобождаю тебя совсем».

Нора возвращает Хельмеру его обручальное кольцо и просит вернуть ей ее кольцо, ключи от квартиры кладет на стол. Решение Норы серьезно и окончательно.

«Нора. Завтра, когда меня не будет, Кристина придет уложить вещи, которые я привезла с собой из дому. Пусть их вышлют мне.

Хельмер. Конечно, конечної Нора, ты и не вспомнишь обо мне ни­когда?

Нора. Нет, я, верно, часто буду вспоминать и тебя, и детей, и дом.

Хельмер. Можно мне писать тебе, Нора?

Нора. Нет… никогда. Этого нельзя».

Расстроенный Хельмер говорит, что будет посылать ей хотя бы деньги, и получает категоричный ответ: «Ничего я не возьму от чужого человека».

«Хельмер. Нора, неужели я навсегда останусь для тебя только чу­жим?

Нора. (берет свой саквояж). Ах, Торвальд, тогда надо, чтобы соверши­лось чудо из чудес.

Хельмер. Скажи какое!

Нора. Такое, чтобы и ты, и я изменились настолько… Нет, Торвальд, я больше не верю в чудеса.

Хельмер. А я буду верить. Договаривай! Изменились настолько, чтобы?..

Нора. Чтобы сожительство наше могло стать браком. Прощай. (Ухо­дит.)

Хельмер. (падает на стул у дверей и закрывает лицо руками). Нора! Нора! (Озирается и встает.) Пусто. Ее нет здесь больше. (Луч надежды озаряет его лицо.) Но — чудо из чудес?!

Снизу раздается грохот захлопнувшихся ворот».