КРАСНОЕ И ЧЕРНОЕ

 

Часть первая

Городок Верьер, пожалуй, один из самых живописных во всем Франш-Конте. Белые домики с островерхими крышами из красной черепицы раскинулись по склону холма, где мощные каштаны поднимаются из каждой лощинки. В окрестностях множество лесопилок, которые приносят известный достаток большинству жителей, более похожих на крестьян, нежели на горо­жан. Есть в городе и прекрасная гвоздильная фабрика, принадлежащая мэру.

Мэр города Верьера, господин де Реналь, кавалер нескольких орденов, выглядел весьма представительно: волосы с проседью, орлиный нос, одет он во все черное. В то же время в выражении его лица было много самодо­вольства, сквозила какая-то ограниченность. Казалось, что все таланты этого человека сводились к тому, чтобы заставить платить себе всякого, кто ему должен, с уплатой собственных долгов тянуть как можно дольше. Мэру принадлежал построенный на доходы от гвоздильной фабрики большой и красивый дом с великолепным садом, окруженным чугунной решеткой.

На склоне холма, на высоте сотни футов над рекой Ду, раскинулся пре­красный городской бульвар, откуда открывался вид на один из самых жи­вописных уголков Франции. Здешние обитатели весьма ценили красоту своего края: она привлекала чужестранцев, чьи деньги обогащали содержа­телей гостиниц и приносили доход всему городу.

Верьерский кюре господин Шелан, сохранивший в свои восемьдесят лет железное здоровье и железный характер, прожил здесь уже пятьдесят шесть лет. Он крестил почти всех жителей этого города, каждый день венчал мо­лодых людей, как когда-то венчал их дедов.

Сейчас же он переживал не лучшие свои дни. Дело в том, что вопреки желанию городского мэра и директора дома призрения, местного богача господина Вально, кюре способствовал посещению тюрьмы, больницы и дома призрения приезжим из Парижа — господином Аппером, чьи либе­ральные взгляды весьма тревожили богатых домовладельцев города. Прежде всего они беспокоили господина де Реналя, который был уверен, что со всех сторон окружен либералами и завистниками. Чтобы противопоставить себя этим мануфактурщикам, пробравшимся в толстосумы, он решил взять сво­им детям гувернера, хотя особой нужды в этом и не видел. Мэр остановил свой выбор на младшем сыне лесопилыцика Сореля. Это был молодой бо­гослов, почти священник, превосходно знавший латынь, к тому же его ре­комендовал сам кюре. Хотя некоторые сомнения относительно его добро­нравия у господина де Реналя все-таки оставались, ведь молодой Жюльен Сорель был любимчиком старика лекаря, кавалера ордена Почетного ле­гиона, тоже, скорее всего, тайного агента либералов, поскольку был участ­ником наполеоновских походов.

О своем решении мэр сообщил жене. Госпожа де Реналь, высокая, стат­ная женщина, слыла в округе первой красавицей. В ее облике, в манере держаться было что-то простодушное и юное. Ее наивная грация, какая-то скрытая пылкость могли бы, пожалуй, пленить сердце парижанина. Но если бы госпожа де Реналь узнала, что способна произвести впечатление подоб­ного рода, то сгорела бы от стыда. Громкую славу ее добродетели снискали бесплодные ухаживания господина де Вально, а так как она избегала в Ве- рьере всяких увеселений, то о ней стали говорить, что она слишком чванит­ся своим происхождением. Госпоже де Реналь же хотелось только одного — чтобы никто не мешал ей бродить по ее чудесному саду. Это была простая душа: она никогда не судила о своем муже и не могла признаться самой себе, что ей с ним скучно, поскольку не представляла, что между Мужем и женой могут быть другие, более нежные отношения.

Папаша Сорель чрезвычайно удивился, а еще более обрадовался пред­ложению господина де Реналя относительно Жюльена. Он никак не мог понять, чего ради такому важному человеку могло прийти в голову взять к себе его дармоеда-сына да еще предложить триста франков в год со столом и одеждой.

Подойдя к своей мастерской, папаша Сорель не нашел Жюльена возле пилы, где тому следовало быть. Сын сидел верхом на стропилах и читал книж­ку. Ничего более ненавистного для старика Сореля не было. Он еще мог про­стить Жюльену его щуплое сложение, мало пригодное для физической работы, но эта страсть к чтению выводила его из себя: сам он читать не умел.

Мощный удар вышиб книгу из рук Жюльена, а второй удар обрушился ему на голову. Весь в крови, Жюльен соскочил на землю; щеки у него пы­лали. Это был невысокий юноша лет восемнадцати, довольно хрупкий, с неправильными, но тонкими чертами лица и каштановыми волосами. Большие черные глаза, которые в минуты спокойствия сверкали мыслью и огнем, сейчас горели самой лютой ненавистью. Стройный и гибкий стан юноши говорил скорее о ловкости, чем о силе. С самых ранних лет его за­думчивый вид и чрезвычайная бледность наводили отца на мысль, что сын его не жилец на белом свете, а если и выживет, то станет обузой для семьи. Все домашние презирали его, и он ненавидел своих братьев и отца.

Жюльен нигде не учился. Отставной лекарь, к которому он привязался всем сердцем, обучил его латыни и истории. Умирая, старик завещал мальчику свой крест Почетного легиона, остатки маленькой пенсии и тридцать-сорок томов книг.

На следующий день старый Сорель отправился в дом мэра. Увидев, что господину мэру прямо-таки не терпится заполучить к себе его сына, хитрый старик добился того, что жалованье Жюльена было повышено до четырехсот франков в год.

Тем временем Жюльен, узнав, что его ожидает должность воспитателя, еще ночью ушел из дома, решив спрятать в надежное место свои книги и крест Почетного легиона. Он отнес все это к своему приятелю Фуке, мо­лодому лесоторговцу, который жил высоко в горах.

Следует сказать, что решение стать священником он принял не так давно. С самого детства Жюльен бредил военной службой. Потом, уже под­ростком, он с замиранием сердца слушал рассказы старого полкового лека­ря о битвах, в которых тот принимал участие. Но когда Жюльену исполни­лось четырнадцать лет, он увидел, какую роль в окружающем его мире играет церковь.

Он перестал говорить о Наполеоне и заявил, что собирается стать свя­щенником. Его постоянно видели с Библией в руках; он заучивал ее наи­зусть. Перед добрым стариком кюре, который наставлял его в богословии, Жюльен не позволял себе обнаруживать иных чувств, кроме благочестия. Кто бы мог подумать, что в этом юноше с кротким девическим личиком таилась непоколебимая решимость вытерпеть все, чтобы пробить себе до­рогу, а это прежде всего означало вырваться из Верьера; родину свою Жю­льен ненавидел.

Он повторял себе, что Бонапарт, безвестный и бедный поручик, стал владыкой мира с помощью своей шпаги. Во времена Наполеона военная доблесть была необходима, но теперь все изменилось. Нынче священник в сорок лет получает жалованья в три раза больше, чём самые знаменитые наполеоновские генералы.

Но однажды он все-таки выдал себя внезапной вспышкой того огня, который пожирал его душу. На одном обеде, в кругу священников, где его представили как истинное чудо премудрости, Жюльен вдруг с жаром стал превозносить Наполеона. Чтобы наказать себя за оплошность, он привязал к груди правую руку, притворившись, будто вывихнул ее, и ходил так ровно два месяца. После этой им же самим изобретенной кары он простил себя.

Госпоже де Реналь не нравилась затея мужа, она рисовала в своем вооб­ражении грубого неряху, который будет кричать на ее любимых мальчиков, а может, даже пороть. Но она была приятно удивлена, увидев молодого ис­пуганного крестьянского паренька, совсем еще мальчика, с бледным лицом. Жюльен же, услышав, что красивая и нарядная дама называет его «сударь», ласково разговаривает с ним и просит не сечь ее детей, если они не будут знать уроков, просто растаял.

Когда весь ее страх за детей окончательно рассеялся, госпожа де Реналь с изумлением заметила, что Жюльен необыкновенно красив. Ее старшему сыну было одиннадцать, и они с Жюльеном могли стать товарищами. Юно­ша признался, что впервые вступает в чужой дом и поэтому нуждается в ее покровительстве. «Сударыня, я никогда не буду бить ваших детей, клянусь вам перед Богом»,— произнес он и осмелился поцеловать ей руку. Ее очень удивил этот жест, и только потом, подумав, она возмутилась.

Мэр выдал Жюльену тридцать шесть франков за первый месяц, взяв с него слово, что из этих денег старик Сорель не получит ни одного су и что от­ныне юноша не будет видеться с родными, чьи манеры не подходят для детей де Реналя.

Жюльену сшили новое черное платье, и он предстал перед детьми как воплощенная солидность. Тон, которым он обратился к детям, поразил го­спожу де Реналь. Жюльен сказал им, что будет обучать их латыни, и про­демонстрировал свою удивительную способность читать на память целые страницы из Священного писания, причем с такой легкостью, как если бы он говорил на родном языке.

Вскоре титул «сударь» утвердился за Жюльеном — отныне даже слуги не дерзали оспаривать его право на это. Не прошло и месяца после появления в доме нового воспитателя, как уже сам господин де Реналь стал относиться к нему с уважением. Старый кюре, знавший об увлечении молодого человека Наполеоном, не поддерживал никаких отношений с господином де Реналем, поэтому никто уже не мог выдать им давнюю страсть Жюльена к Бонапарту; сам же он говорил о нем не иначе как с омерзением.

Дети обожали Жюльена; он же не питал к ним никакой любви, Холод­ный, справедливый, бесстрастный, но тем не менее любимый, ибо его по­явление рассеяло скуку в доме, он был хорошим воспитателем. Сам же он испытывал лишь ненависть и отвращение к этому высшему свету, куда его допустили к самому краешку стола.

Свою госпожу юный гувернер считал красавицей и вместе с тем нена­видел ее за красоту, видя в этом препятствие на своем пути к преуспеянию. Госпожа де Реналь принадлежала к числу тех провинциалок, которые на первых порах могут показаться глупенькими. У нее не было никакого житей­ского опыта, она не старалась блеснуть в разговоре. Одаренная тонкой и гор­дой душой, в своем безотчетном стремлении к счастью она часто просто не замечала того, что делали эти грубые люди, которыми ее окружила судьба. Она не проявляла никакого интереса к тому, что говорил или делал ее супруг. Единственным, на что она, в сущности, обращала внимание, были ее дети.

Грубый смех, пожимание плечами да какая-нибудь избитая фраза по поводу женской блажи — вот все, что она получала в ответ, когда в пер­вые годы замужества пыталась поделиться своими чувствами с мужем. И госпожа де Реналь пребывала в уверенности, что все мужчины таковы, как ее муж и господин Вально. Но даже после стольких лет она все-таки не могла привыкнуть к этим толстосумам, среди которых ей приходилось жить. Это и стало причиной успеха юного Жюльена. В симпатии к этой благо­родной и гордой душе она познала какую-то живую радость, сиявшую пре­лестью новизны. Скоро ей стало казаться, что великодушие, душевное благородство, человечность — все это присуще только этому молоденькому аббату.

Госпожа де Реналь, богатая наследница богобоязненной тетки, воспи­танная в иезуитском монастыре и выданная замуж в шестнадцать лет за немолодого дворянина, за всю свою жизнь никогда не испытывала и не видела ничего, хоть сколько-нибудь похожего на любовь. А то немногое, что она узнала из нескольких романов, случайно попавших ей в руки, казалось ей чем-то совершенно исключительным. Благодаря этому неведению госпо­жа де Реналь, всецело поглощенная Жюльеном, пребывала в полном бла­женстве, и ей даже в голову не приходило в чем-либо себя упрекать.

Случилось так, что горничная госпожи де Реналь, Элиза, влюбилась в Жюльена. На исповеди он призналась в этом аббату Шелану и сказала, что получила наследство и теперь хотела бы выйти замуж за Жюльена. Кюре искренне обрадовался за Элизу, но, к его удивлению, Жюльен решительно отказался от этого предложения, объяснив, что решил стать священником.

Летом семейство де Реналей переехало в свое имение в Вержи, и теперь Жюльен целые дни проводил с госпожой де Реналь, которая уже начинала понимать, что любит его. Но любил ли ее Жюльен? Все, что он делал для сближения с этой, безусловно, нравившейся ему женщиной, он делал отнюдь не из истинной любви, которой, увы, не испытывал, а из ложного представ­ления о том, что именно так он может выиграть героическую битву с тем классом, который он так ненавидел.

Чтобы утвердиться в своей победе над врагом, в то время, когда госпо­дин де Реналь ругал и проклинал «этих мошенников и якобинцев, набиваю­щих себе мошну», Жюльен осыпал страстными поцелуями руку его жены. Бедная госпожа де Реналь задавала себе вопрос: «Неужели я люблю? Ведь никогда в жизни я не испытывала к мужу ничего похожего на это страшное наваждение!» Никакое притворство еще не запятнало чистоты этой невин­ной души, введенной в заблуждение никогда не изведанной страстью.

Через несколько дней Жюльен, продолжая осуществлять свой план, признался ей в любви. «Я еще потому должен добиться успеха у этой жен­щины,— продолжало нашептывать ему его мелкое тщеславие,— что, если потом кому-нибудь вздумается попрекнуть меня жалким званием гувернера, я смогу намекнуть, что меня на это толкнула любовь».

Жюльен добился своего. Они стали любовниками. Ночью, перед первым свиданием, когда он сказал госпоже Реналь, что придет к ней, Жюльен не помнил себя от страха. Но, увидев госпожу Реналь, такую прекрасную, он забыл все свои тщеславные расчеты. Поначалу он опасался, что к нему от­носятся как к любовнику-слуге. Но затем опасения его рассеялись, и он сам со всем пылом юности влюбился без памяти.

Госпожа де Реналь страдала оттого, что на десять лет старше Жюльена, что не встретила его раньше, когда была моложе. Жюльену, разумеется, не приходили в голову подобные мысли. Любовь его в значительной мере все еще питалась тщеславием: его радовало, что он, нищий, ничтожное, пре­зренное существо, обладает такой красивой женщиной. Высокое положение его возлюбленной невольно возвышало его в собственных глазах. Госпожа де Реналь, в свою очередь, находила духовное наслаждение в том, чтобы наставлять во всяких мелочах этого даровитого юношу, который, как все считали, далеко пойдет. Однако угрызения совести и страх перед разобла­чением ежечасно терзали душу бедной женщины.

Неожиданно заболел младший сын госпожи де Реналь, и ей стало ка­заться, что это Божье наказание за грех. «Ад,— говорила она,— ад — ведь это было бы милостью для меня: значит, мне было бы даровано еще не­сколько дней на земле, с ним… Но ад в этой жизни, смерть моих детей… И, однако, быть может, этой ценой мой грех был бы искуплен… О Боже великий, не даждь мне прощения такой страшной ценой! Эти несчастные дети, да разве они повинны перед тобой! Я, одна я виновна! Я согрешила, я люблю человека, который не муж мне». К счастью, мальчик выздоровел.

Их роман не мог долго оставаться тайной для прислуги, однако сам господин де Реналь ничего не знал. Горничная Элиза, встретив господина Вально, поделилась с ним новостью: у ее хозяйки роман с молодым гувер­нером. В тот же вечер господин де Реналь получил анонимное письмо, где его извещали об измене жены. Влюбленные догадывались, кто автор письма, и разработали свой план. Вырезав из книги буквы, они составили свое ано­нимное письмо, использовав бумагу, подаренную господином Вально: «Су­дарыня. Все ваши похождения известны, а лица, заинтересованные в том, чтобы положить им конец, предупреждены. Руководствуясь добрыми чув­ствами к вам, которые у меня еще не совсем пропали, предлагаю вам раз и навсегда порвать с этим мальчишкой. Если вы настолько благоразумны, что последуете этому совету, ваш муж будет думать, что уведомление, кото­рое он получил, лживо, и его так и оставят в этом заблуждении. Знайте, тайна ваша в моих руках: трепещите, несчастная! Настал час, когда вы должны будете склониться перед моей волей».

Госпожа де Реналь сама передала мужу письмо, полученное якобы от какого-то подозрительного субъекта, и потребовала немедленно удалить Жюльена. Сцена была разыграна блестяще — господин де Реналь ей поверил. Он быстро понял, что, отказав Жюльену, вызовет скандал и пересуды в городе, и все решат, что гувернер действительно любовник его жены. Госпожа де Реналь помогла мужу утвердиться в мысли, что все вокруг попросту завидуют ему.

Интерес к Жюльену, слегка подогретый разговорами о его романе с госпожой де Реналь, усиливался. Юного аббата приглашали в дома богатых горожан, а господин Вально даже сделал ему предложение перейти гувер­нером к его детям, увеличив жалованье до восьмисот франков. Весь город живо обсуждал новую любовную историю. Ради собственной безопасности и чтобы избежать дальнейших подозрений, Жюльен и госпожа де Реналь решили расстаться.

Тем временем господин де Реналь грозился публично разоблачить прои­ски «этого подлеца Вально» и даже вызвать его на дуэль. Госпожа де Реналь понимала, к чему это может привести, и за каких-нибудь два часа сумела убедить мужа, что ему следует держаться сейчас как можно дружественнее с Вально. Наконец господин де Реналь уже собственным умом дошел до чрезвычайно тягостной для него в денежном отношении мысли: им крайне невыгодно, чтобы сейчас, в самый разгар городских сплетен, Жюльен остал­ся в городе и поступил на службу к господину Вально. Для торжества де Реналя над его противником необходимо, чтобы Жюльен уехал из Верьера и поступил в семинарию в Безансоне, как советовал наставник молодого человека, аббат Шелан. Но в Безансоне нужно было на что-то жить, и го­спожа де Реналь умоляла Жюльена принять деньги от ее мужа. Юноша тешил свою гордость надеждой на то, что примет эту сумму только в долг и выплатит его с процентами в течение пяти лет. Однако в последний момент он наотрез отказался от денег, к великой радости господина де Реналя.

Перед отъездом Жюльену удалось проститься с госпожой де Реналь: он тайком пробрался в ее комнату. Но свидание их было горестным: обоим казалось, что они расстаются навсегда.

Приехав в Безансон, он подошел к воротам семинарии, увидел железный золоченый крест на них и подумал: «Вот он, этот ад земной, из которого мне уже не выйти!» Ноги у него подкашивались.

Ректор семинарии господин Пирар получил от верьерского кюре Шелана письмо, в котором он превозносил понятливость, память и прекрасные способ­ности Жюльена и просил для него стипендии, если тот сдаст необходимые экзамены. Аббат Пирар три часа экзаменовал юношу и настолько был поражен его познаниями в латыни и теологии, что принял в семинарию, хотя и на небольшую стипендию, и даже оказал великую милость, поселив в отдельной келье.

Новому семинаристу нужно было выбрать себе духовника, и он остано­вился на аббате Пираре, но вскоре узнал, что у ректора много врагов среди иезуитов, и подумал, что поступил неосмотрительно, не подозревая, чту будет означать для него впоследствии этот выбор.

Все первые шаги Жюльена, уверенного, что он действует осторожно, оказались, как и выбор духовника, крайне опрометчивыми. Введенный в заблуждение той самонадеянностью, которой отличаются люди с вооб­ражением, он принимал свои намерения за совершившиеся факты и считал себя непревзойденным лицемером. «Увы! Это единственное мое оружие! — размышлял он.— Будь сейчас другое время, я бы зарабатывал свой хлеб делами, которые говорили бы сами за себя перед лицом неприятеля».

Человек десять семинаристов были окружены ореолом святости: их посещали видения. Бедные юноши почти не выходили из лазарета. Еще у сотни семинаристов крепкая вера сочеталась с неутомимым прилежанием. Они трудились так, что едва таскали ноги, но толку получалось мало. Остальные были просто темные невежды, вряд ли способные толком объ­яснить, что означают латинские слова, которые они зубрили с утра до вече­ра. Этим простым деревенским парням казалось, что зарабатывать на хлеб, затвердив несколько слов по-латыни, куда легче, чем копаться в земле. С первых же дней Жюльен решил, что быстро добьется успеха. «На всякой работе нужны люди с головой,— рассуждал он.— У Наполеона я стал бы сержантом; а среди этих будущих попов я буду старшим викарием».

Жюльен не знал одного: быть первым считалось в семинарии грехом гордыни. Со времен Вольтера французская церковь поняла, что истинные ее враги — это книги. Преуспеяние в науках, и даже в священных науках, казалось ей подозрительным, и не без основания, ибо кто сможет помешать просвещенному человеку перейти на сторону врага! Жюльен много зани­мался и быстро овладевал знаниями, весьма полезными для служителя церкви, хотя, на его взгляд, в высшей степени лживыми и не внушавшими ему ни малейшего интереса. Он думал, что о нем все забыли, не подозревая, что господин Пирар получил и сжег немало писем от госпожи де Реналь.

К несчастью для себя, после многих месяцев учебы Жюльен все еще сохранял вид человека мыслящего, что давало основание семинаристам дружно его ненавидеть. Все счастье его сотоварищей состояло главным об­разом в сытном обеде, все они испытывали благоговение перед людьми в одежде из тонкого сукна, а образование заключалось в безграничном и безоговорочном уважении к деньгам. Первое время Жюльен едва не за­дыхался от чувства презрения к ним. Но в конце концов в нем шевельнулась жалость к этим людям, убежденным, что духовный сан даст им возможность длительно и постоянно наслаждаться этим великим счастьем — сытно обе­дать и тепло одеваться. Его красноречие, его белые руки, его чрезмерная опрятность — все вызывало ненависть к нему.

Аббат Пирар назначил его репетитором по Новому и Ветхому заветам. Жюльен не помнил себя от радости: это было его первое повышение. Он мог обедать один, и у него был ключ от сада, где он прогуливался, когда там никого не оказывалось.

К своему великому удивлению, Жюльен обнаружил, что его стали меньше ненавидеть. Его нежелание вступать в разговор, его замкнутость теперь расценивалось как чувство собственного достоинства. Его приятель Фуке от имени родных Жюльена прислал в семинарию оленя и кабана. Этот дар, означавший, что семья Жюльена принадлежит к тому слою обще­ства, к которому следует относиться с уважением, нанес смертельный удар завистникам. Жюльен приобрел право на превосходство, освященное за­житочностью.

В это время происходил рекрутский набор, но Жюльен, как семина­рист, не подлежал призыву. Он был глубоко потрясен этим: «Вот и пришел для меня миг, который двадцать лет йазад позволил бы мне вступить на путь героев!»

В первый день экзаменов господа экзаменаторы были весьма раздосадова­ны тем, что им приходилось неизменно ставить на первое место в своем списке Жюльена Сореля — любимчика аббата Пирара. Но на последнем экзамене один ловкий экзаменатор спровоцировал Жюльена читать Горация, тут же обвинил его в этом как в абсолютно нечестивом занятии, и извечный враг аббата Пира­ра аббат Фрилер поставил против имени Жюльена номер 198.

Вот уже добрых десять лет Фрилер всеми способами старался убрать своего соперника с поста ректора семинарии. Аббат Пирар не занимался интригами и ревностно исполнял свои обязанности. Но Господь наделил его желчным темпераментом, а такие натуры глубоко чувствуют обиду. Он уже сто раз подал бы в отставку, если бы не был убежден, что действительно приносит пользу на своем посту.

Через несколько недель Жюльен получил письмо от некоего Поля Со­реля, назвавшего себя его родственником, с чеком на пятьсот франков. В письме говорилось, что, если Жюльен намерен и впредь с таким же рвени­ем изучать славных авторов-латинян, он будет каждый год получать такую же сумму.

Тайным благодетелем Жюльена являлся маркиз де Ла-Моль, которому уже много лет приходилось вести тяжбу с аббатом Фрилером по поводу одного имения. В этой тяжбе ему помогал аббат Пирар, взявшийся за дело со всей страстностью своей натуры. Господин де Фрилер был чрезвычайно оскорблен подобной дерзостью. Постоянно переписываясь с аббатом Пира- ром по поводу этого дела, маркиз не мог не оценить аббата, и мало-помалу их переписка приняла дружеский характер. Теперь аббат Пирар сообщил своему покровителю историю с Жюльеном и то, как его, аббата, хотят вы­нудить уйти в отставку.

Маркиз не был скуп, но до сих пор ему никогда не удавалось заставить аббата принять от него хоть какую-нибудь сумму. Тогда ему пришло в го­лову послать пятьсот франков любимому ученику аббата. Вскоре Пирар получил от маркиза де Ла-Моля письмо: тот приглашал его в столицу и обе­щал один из самых лучших приходов в окрестностях Парижа. Письмо за­ставило аббата наконец принять решение. В послании к епископу он по­дробно изложил причины, заставившие его покинуть епархию, и доверил отнести письмо Жюльену. Его преосвященство принял молодого аббата весьма любезно, даже подарил ему восемь томов Тацита. Именно этот факт, к величайшему удивлению Жюльена, вызвал необычайную реакцию окру­жающих: перед ним стали заискивать.

Вскоре из Парижа прибыло известие, что аббат Пирар назначается в великолепный приход в четырех лье от столицы. Маркиз де Ла-Моль принял аббата Пирара в своем парижском особняке и упомянул в разго­воре, что ищет сообразительного молодого человека, который занялся бы его перепиской. Аббат предложил ему взять Жюльена Сореля, похвалив его энергию, ум и высокую душу. Итак, мечта Жюльена попасть в Париж становилась реальностью.

Прежде чем отправиться в столицу, Жюльен решил тайно повидаться с госпожой де Реналь. Они не виделись уже четырнадцать месяцев. Это было свидание, полное воспоминаний о прошлых счастливых днях любви и рас­сказов тягостной семинарской жизни.

Несмотря на то что госпожа де Реналь целый год провела в благочестии и страхе перед карающим Богом за свой грех, она не смогла устоять перед любовью Жюльена. Он провел в ее комнате не только ночь, но и день и ушел только на следующую ночь.

Часть вторая

Маркиз де Ла-Моль, маленький худощавый человек, с острым взглядом, приняв нового секретаря, велел ему заказать новый гардероб, включая две дюжины сорочек, предложил брать уроки танцев и выдал жалованье за первую четверть года. Побывав у всех мастеров, Жюльен заметил, что все они относились к нему весьма почтительно, а сапожник, записывая его имя в книгу, вывел: «Господин Жюльен де Сорель». «Вы, чего доброго, еще сде­лаетесь фатом»,— сурово отметил аббат Пирар.

Вечером в гостиной маркиза собралось изысканное общество. Были здесь также молодой граф Норбер де Ла-Моль и его сестра Матильда, молодая стройная блондинка с очень красивыми глазами. Жюльен невольно сравнил ее с госпожой де Реналь, и девушка ему не понравилась. Зато граф Норбер показался ему обворожительным во всех отношениях.

Жюльен приступил к исполнению своих обязанностей — вел переписку маркиза, учился ездить верхом, посещал лекции по богословию. Несмотря на внешнюю любезность и доброжелательность окружающих, он чувствовал себя в этой семье совершенно одиноким. Аббат Пирар уехал в свой приход. «Если Жюльен только тростник колеблющийся, пусть погибает, а если это человек мужественный, пусть пробивается сам»,— рассудил он.

Новый секретарь маркиза — этот бледный молодой человек в черном костюме — производил странное впечатление, и госпожа де Ла-Моль пред­ложила даже своему супругу отсылать его куда-нибудь, когда у них будут собираться особенно важные лица. «Я хочу довести опыт до конца,— ответил маркиз— Аббат Пирар полагает, что мы не правы, подавляя самолюбие людей, которых мы приближаем к себе. Опираться можно только на то, что оказывает сопротивление». Хозяева дома, по наблюдениям Жюльена, слиш­ком привыкли унижать людей просто ради развлечения, поэтому им не приходилось рассчитывать на истинных друзей.

В разговорах, которые велись в гостиной маркиза, не допускалось ни­каких шуток над Господом Богом, над духовенством, над людьми с положе­нием, над артистами, которым покровительствует двор,— короче, над чем-либо таким, что считалось раз и навсегда установленным; никоим об­разом не поощрялось лестно отзываться о Беранже, о Вольтере и Руссо — словом ни о чем таком, что хоть чуть-чуть отдавало бы свободомыслием. Самое же главное — запрещалось говорить о политике; обо всем остальном можно было разговаривать совершенно свободно. Невзирая на хороший тон, на отменную вежливость, на желание быть приятным, на всех лицах читалась скука. В этой атмосфере великолепия и скуки Жюльена привлекал только господин де Ла-Моль, пользовавшийся большим влиянием при дворе.

Однажды юноша даже спросил у аббата Пирара, обязательно ли ему обедать каждый день за столом маркиза. «Это редкая честь!» — вскричал с возмущением аббат, скромный буржуа по происхождению, который чрезвы­чайно ценил обед за одним столом с вельможей. Жюльен же признался ему, что это самая мучительная из его обязанностей, он даже боится заснуть от скуки. Легкий шум заставил их обернуться. Жюльен увидел мадемуазель де Ла-Моль, которая стояла и слушала их разговор. Разговор происходил в би­блиотеке, и Матильда пришла сюда за книгой. «Этот не родился* чтобы ползать на коленях»,— подумала она с уважением о секретаре отца.

Прошло несколько месяцев. За это время новый секретарь настолько освоился, что маркиз поручил ему самые сложные дела: следить за управ­лением его земель в Бретани и Нормандии, а также вести всю переписку по пресловутой тяжбе с аббатом де Фрилером. Маркиз считал Жюльена впол­не подходящим -для себя человеком, так как Сорель работал упорно, был молчалив и понятлив.

Однажды в кафе, куда Жюльена загнал ливень, юноша столкнулся с каким-то рослым человеком в толстом суконном сюртуке, который угрюмо и пристально разглядывал его. Жюльен потребовал объяснений. В ответ чело­век в сюртуке разразился площадной бранью. Жюльен вызвал его на дуэль. Мужчина швырнул ему с полдюжины визитных карточек и удалился, грозя кулаками.

Вместе с секундантом, товарищем по упражнениям на рапирах, Жюльен отправился по адресу, напечатанному на визитных карточках, чтобы найти господина Шарля де Бовуази. Их встретил высокий молодой человек, разо­детый как кукла, но, увы, это не был вчерашний оскорбитель. Выйдя из дома кавалера де Бовуази в отвратительном настроении, Жюльен увидел вчераш­него наглеца — это был кучер, укравший, видимо, у хозяина визитные кар­точки. Жюльен осыпал его ударами хлыста, а в лакеев, бросившихся на выручку товарищу, несколько раз выстрелил.

Явившийся на шум кавалер де Бовуази, выяснив в чем дело, с шутливым хладнокровием заявил, что теперь и у него есть основания для дуэли. Дуэль закончилась в одну минуту: Жюльен получил Пулю в руку, ему сделали перевязку и доставили домой. «Бог мой! Так вот это и есть дуэль? Только и всего?» — думал юноша.

Едва они расстались, кавалер де Бовуази навел справки о Жюльене, чтобы решить, прилично ли будет нанести ему визит. К своему огорчению, он узнал, что дрался с простым письмоводителем господина де Ла-Моля, да еще из-за кучера. Можно не сомневаться, в обществе это произведет впечатление!

В тот же вечер кавалер и его друг поспешили рассказать всем, что го­сподин Сорель, «кстати сказать, очень милый молодой человек»,— побочный сын близкого друга маркиза де Ла-Моля. Этой истории все поверили. Мар­киз, в свою очередь, не опровергал родившуюся легенду.

…Маркиз де Ла-Моль уже полтора месяца не выходил из дому — у него разыгралась подагра. Теперь он большую часть времени проводил в обществе своего секретаря. Он заставлял его читать вслух газеты, перево­дить с латинского древних авторов. Жюльен говорил с маркизом обо всем, умолчав лишь о двух вещах: о своем фанатическом обожании Наполеона, чье имя приводило маркиза в ярость, и о полном своем неверии, ибо это не очень вязалось с образом будущего кюре.

Господина де Ла-Моля заинтересовал этот своеобразный характер. Он видел, что Жюльен отличается от прочих провинциалов, наводнивших Париж, и обращался с ним как с сыном, даже привязался к нему. Г1о пору­чению патрона Жюльен уехал на два месяца в Лондон. Там он сблизился с молодыми русскими и английскими сановниками и раз в неделю обедал у посла Его величества.

После Лондона маркиз вручил Жюльену орден, который успокоил на­конец гордость молодого человека; он стал более разговорчивым, не так часто чувствовал себя оскорбленным и не принимал на свой счет всякие словечки, если разобраться, действительно не совсем учтивые, но ведь в оживленной беседе они могут вырваться у всякого!

Благодаря этому ордену Жюльен удостоился чести весьма необычного посещения: к нему явился с визитом господин барон де Вально, приехавший в Париж принести министру благодарность за свой титул. Теперь Вально метил на должность мэра города Верьера вместо де Реналя и просил у Жю­льена представить его господину де Ла-Молю. Жюльен рассказал маркизу о Вально и о всех его проделках и фокусах. «Вы не только представите мне завтра же этого нового барона,— сказал ему де Ла-Моль,— но и пригласите его обедать. Это будет один из наших новых префектов».— «В гаком

случае,— холодно промолвил Жюльен,— я прошу у вас место директора дома призрения для моего отца»,— «Превосходно,— ответил маркиз, вдруг раз­веселившись,— согласен. Вижу, что вы исправляетесь».

Однажды, войдя в столовую, Жюльен увидел Матильду де Ла-Моль в глубоком трауре, хотя никто из семьи не был в черном. Вот что рассказа­ли Жюльену о «мании мадемуазель де Ла-Моль».

30 апреля 1574 года самый красивый юноша того времени, Бонифас де Ла-Моль, возлюбленный королевы Маргариты Наваррской, был обезглавлен на Гревской площади в Париже. Легенда гласит, что Маргарита Наваррская тайно забрала голову своего казненного любовника, в полночь отправилась к подножию Монмартрского холма и собственноручно похоронила ее в часовне.

Мадемуазель де Ла-Моль, которую, кстати, звали Матильда-Маргарита, каждый год 30 апреля надевала траур в честь предка своей семьи. Жюльен был потрясен и растроган этой романтической историей. Привыкнув к со­вершенной естественности госпожи де Реналь, он не находил в парижских женщинах ничего, кроме жеманства, и не знал, о чем говорить с ними. Ма­демуазель де Ла-Моль оказалась исключением.

Теперь он подолгу разговаривал с ней, гуляя в ясные весенние дни по саду. Да и сама Матильда, вертевшая всеми в доме, снисходила до раз­говоров с ним чуть ли не в дружеском тоне. Он обнаружил, что она доволь­но начитанна, мысли, которые Матильда высказывала во время прогулок, сильно отличались от того, что она говорила в гостиной. Иногда она так воодушевлялась и говорила с таким жаром, что ничуть не напоминала преж­нюю высокомерную и холодную Матильду.

Прошел месяц. Жюльен стал думать, что он нравится этой красивой гордячке. «Вот было бы забавно, если бы она влюбилась в меня! Чем холод­нее и почтительнее я с ней держусь, тем сильнее она добивается моей друж­бы. У нее сразу загораются глаза, стоит мне только появиться. Бог мой, до чего же она хороша!» — думал он.

В мечтах своих он стремился овладеть ею, а потом уйти. И горе тому, кто попробовал бы его задержать!

Матильда де Ла-Моль была самой завидной невестой во всем Сен-Жерменском предместье. Она обладала всем: богатством, знатностью, высоким происхождением, умом, красотой. Девушка ее возраста, красивая, умная,— в чем еще она могла найти сильные ощущения, как не в любви? Но ее благородные кавалеры были слишком скучны! Прогулки же с Жюльеном доставляли ей удовольствие, ее восхищали его гордость, тонкость ума. И вдруг Матильду озарила мысль, что ей выпало счастье полюбить этого простолюдина.

Любовь представлялась ей только как героическое чувство — то, которое встречалось во Франции времен Генриха III. Такая любовь не способна трусливо отступать перед препятствиями, она толкает на великие дела. Осмелиться полюбить человека, который так далек от нее по своему обще­ственному положению,— уже в этом есть величие и дерзание. Посмотрим, будет ли ее избранник и впредь достоин ее!

Ужасное подозрение, что мадемуазель де Ла-Моль делает вид, будто не­равнодушна к нему, с единственной целью представить его посмешищем в глазах своих кавалеров, резко изменило отношение Жюльена к Матильде. Теперь он мрачным, ледяным взором отвечал на ее взгляды, с язвительной иронией отвергая уверения в дружбе, и твердо решил, что ни в коем случае не даст обмануть себя никакими знаками внимания, которые оказывала ему Ма­тильда.

Она прислала ему письмо — объяснение в любви. Жюльен испытал минуты триумфа — он, плебей, получил объяснение в любви от дочери вельможи! Сын плотника одержал победу!

Мадемуазель де Ла-Моль прислала ему еще два письма, написав, что ждет его у себя в комнате в час ночи. Подозревая, что это может быть ло­вушкой, Жюльен колебался. Но затем, чтобы не казаться трусом, решился. Приставив лестницу к окну Матильды, он тихонько поднялся, держа в руке пистолет и удивляясь тому, что его до сих пор не схватили. Жюльен не знал, как вести себя, и попытался обнять девушку, но она, оттолкнув его, велела прежде всего спустить вниз лестницу. «И это влюбленная женщина! — по­думал Жюльен.— И она еще осмеливается говорить, что любит! Такое хлад­нокровие, такая обдуманность!»

Матильду охватило мучительное чувство стыда; она ужаснулась тому, что затеяла. «У тебя мужественное сердце,— сказала она ему.— Я признаюсь тебе: мне хотелось испытать твою храбрость». Жюльен почувствовал гор­дость, но это совсем не напоминало то душевное блаженство, которое он испытывал от встречи с госпожой де Реналь. В его ощущениях сейчас не было ничего нежного — просто бурный восторг честолюбия, а Жюльен пре­жде всего был честолюбив.

В эту ночь Матильда стала его возлюбленной. Ее любовные порывы были несколько нарочиты, страстная любовь являлась для нее скорее неким образцом, которому следовало подражать, а не тем, что возникает само со­бой. Мадемуазель де Ла-Моль считала, что она выполняет долг по отноше­нию к самой себе и к своему любовнику, и поэтому в ее душе не пробудилось никакой нежности. «Бедняжка проявил поистине безупречную храбрость,— говорила она себе,— он должен быть осчастливлен, иначе это будет мало­душием с моей стороны».

Утром, выбравшись из комнаты Матильды, Жюльен отправился верхом в Медонский лес. Он чувствовал себя скорее изумленным, чем счастливым. Все, что накануне стояло высоко над ним, теперь оказалось рядом или даже значительно ниже. Для Матильды же в событиях этой ночи не было ничего неожиданного, кроме горя и стыда, которые охватили ее, вместо того упои­тельного блаженства, о котором рассказывается в романах. «Уж не ошиблась ли я? Люблю ли я его?» — говорила она себе.

В последующие дни Жюльен был чрезвычайно удивлен необычайной холодностью Матильды. Попытка поговорить с ней закончилась яростными упреками в том, что он якобы вообразил, будто приобрел над ней какие-то особые права. Теперь любовники воспылали друг к другу яростной нена­вистью и заявили, что между ними все кончено. Жюльен заверил Матильду, что все навсегда останется нерушимой тайной.

Через день после их объяснения и разрыва Жюльен был вынужден признаться себе, что любит мадемуазель де Ла-Моль. Прошла неделя. Он предпринял еще одну попытку заговорить с ней о любви. Она оскорбила его, сказав, что не может прийти в себя от ужаса, что отдалась первому встречному. «Первому встречному?» — вскричал Жюльен и бросился к старинной шпаге, хранившейся в библиотеке. Он чувствовал, что мог бы убить ее тут же на месте. Затем, в раздумье поглядев на лезвие старой шпага, Жюльен вложил ее снова в ножны и с невозмутимым спокойствием повесил на прежнее место.

Между тем мадемуазель де Ла-Моль теперь с упоением вспоминала о той восхитительной минуте, когда ее чуть было не убили, думая при этом: «Он достоин быть моим господином… Сколько понадобилось бы сплавить вместе этих прелестных великосветских юношей, чтобы добиться такого взры­ва страсти!»

После обеда Маргарита сама заговорила с Жюльеном и дала ему понять, что ничего не имеет против прогулки в саду. Ее снова влекло к нему. Она с дружеской откровенностью рассказывала ему о своих сердечных пережи­ваниях, описывала мимолетные увлечения другими мужчинами. Жюльен испытывал ужасные муки ревности.

Эта безжалостная откровенность продолжалась целую неделю. Тема раз­говоров, к которой она постоянно возвращалась с каким-то жестоким упоени­ем, была одна и та же — описание чувств, которые Матильда испытывала к другим. Страдания любовника доставляли ей удовольствие. После одной из таких прогулок, обезумев от любви и горя, Жюльен не выдержал. «Вы меня совсем не любите? А я молиться на вас готов!» — воскликнул он. Эти искренние и столь необдуманные слова мгновенно изменили все. Матильда, убедившись, что любима, сразу прониклась к нему полным презрением.

Тем не менее мадемуазель де Ла-Моль мысленно оценивала перспекти­вы своих отношений с Жюльеном. Она видела, что перед ней человек с воз­вышенной душой, что мысль его не следует по избитой тропе, проложенной посредственностью. «Если я стану подругой такого человека, как Жюльен, которому не хватает только состояния,— а оно есть у меня,— я буду посто­янно привлекать к себе всеобщее внимание. Жизнь моя не пройдет неза­меченной,— думала она,— Я не только не буду испытывать вечного страха перед революцией, как мои кузины, которые так трепещут перед чернью, что не смеют прикрикнуть на кучера, я, безусловно, буду играть какую-то крупную роль, ибо человек, которого я избрала,— человек с железным ха­рактером и безграничным честолюбием. Чего ему недостает? Друзей, денег? Я дам ему и то и другое».

Жюльен был слишком несчастен и слишком потрясен, чтобы разгадать столь сложные любовные маневры. Он решил, что надо рискнуть и еще’ раз проникнуть в комнату своей возлюбленной: «Я поцелую ее в последний раз и застрелюсь!» Жюльен одним духом взлетел по приставной лестнице, и Матильда упала в его объятия. Она была счастлива, кляла себя за чудо­вищную гордость и называла его своим повелителем. За завтраком девушка вела себя весьма опрометчиво. Можно было подумать, что ей хотелось все­му свету объявить о своих чувствах. Но через несколько часов ей уже на­скучило любить и совершать безумства, и она снова стала сама собой. Та­кова была эта своеобразная натура.

Маркиз де Ла-Моль отправил Жюльена с чрезвычайно секретным поруче­нием в Страсбург, и там он встретил своего знакомого по Лондону русского князя Коразова. Князь был в восторге от Жюльена. Не зная, как выразить ему свою внезапную привязанность, он предложил молодому человеку руку одной из своих кузин, богатой московской наследницы. От столь блестящей перспек­тивы Жюльен отказался, но решил последовать другому совету князя: возбудить ревность в своей возлюбленной и, вернувшись в Париж, начать ухаживать за светской красавицей госпожой де Фервак.

За обедом в доме де Ла-Молей он сел рядом с маршалыдей де Фервак, а затем долго и пространно беседовал с ней. Матильда еще до приезда Жюлье­на дала понять своим знакомым, что брачный контракт с главным претендентом на ее руку — маркизом де Круазнуа, можно считать делом решенным. Но все ее намерения мигом изменились, как только она увидела Жюльена. Она ждала, что бывший возлюбленный заговорит с ней, то тот не сделал ни одной попытки.

Все последующие дни Жюльен строго следовал советам князя Коразова. Его русский друг подарил ему пятьдесят три любовных письма. Пришло время от­правлять первое госпоже де Фервак. Письмо содержало всякие высокопарные слова о добродетели — переписывая его, Жюльен уснул на второй странице.

Матильда, обнаружив, что Жюльен не только сам пишет, но и получает письма от госпожи де Фервак, устроила ему бурную сцену. Жюльен прилагал все усилия к тому, чтобы не сдаться. Он помнил наставления князя Коразова о том, что женщину надо держать в страхе, и хотя видел, что Матильда глубоко несчастна, постоянно повторял себе: «Держать ее в страхе. Только тогда она не будет меня презирать». И продолжал переписывать и отсылать письма госпоже де Фервак.

…Один английский путешественник рассказывал о том, как он дружил с тигром: он вырастил его, ласкал его, но всегда держал у себя на столе заря­женный пистолет. Жюльен отдавался своему безмерному счастью только в те минуты, когда Матильда не могла прочесть выражение этого счастья в его глазах. Он неизменно придерживался предписанного себе правила и раз­говаривал с ней сухо и холодно. Кроткая и почти смиренная с ним, она стала теперь еще высокомернее с домашними. Вечером в гостиной она под­зывала к себе Жюльена и, не обращая внимания на остальных гостей, по­долгу беседовала с ним. •

Вскоре Матильда с радостью сообщила Жюльену, что беременна и чувствует себя теперь его супругой навеки. Это известие потрясло Жю­льена; необходимо было сообщить о случившемся маркизу де Ла-Молю. Какой удар ожидал человека, который хотел видеть свою дочь герцогиней! На вопрос Матильды, боится ли он мести маркиза, Жюльен ответил: «Я Могу жалеть человека, который меня облагодетельствовал, скорбеть о том, что причинил ему зло, но я не боюсь, и меня никто никогда не испугает».

Произошло почти безумное объяснение с отцом Матильды. Жюльен предложил маркизу, чтобы тот убил его, и оставил даже предсмертную за­писку. Де Ла-Моль в ярости выгнал его.

Между тем Матильда сходила с ума от отчаяния. Отец показал ей за­писку Жюльена, и с тех пор ее преследовала ужасная мысль: не решил ли

Жюльен покончить с собой? «Если он умрет, я умру тоже,— заявила она.— И это вы будете виновны в его смерти. Клянусь, что я тут же надену траур и объявлю всем, что я вдова Сорель… имейте это в виду… Ни трусить, ни прятаться я не стану». Любовь ее доходила до помешательства. Теперь уже сам маркиз растерялся и решил посмотреть на свершившееся более трезво.

Маркиз думал несколько недель. Все это время Жюльен жил у аббата Пирара. Наконец после длительных размышлений маркиз решил, чтобы избежать позора, дать будущим супругам земли в Лангедоке и создать Жю- льену положение в обществе. Он выхлопотал для него патент гусарского поручика на имя Жюльена Сореля де Ла-Верне, после чего тот должен был отправиться в свой полк.

Радость Жюльена не знала границ. «Итак,— сказал он себе,— роман мой в конце концов завершился, и я обязан этим только самому себе. Я сумел заставить полюбить себя эту чудовищную гордячку… отец ее не может жить без нее, а она без меня».

Маркиз не желал видеть Жюльена, но через аббата Пирара передал ему двадцать тысяч франков, добавив: господин Жюльен де Ла-Верне должен считать, что получил эти деньги от своего отца, называть коего нет надоб­ности. Господин де Ла-Верне, быть может, найдет уместным сделать подарок господину Сорелю, плотнику в Верьере, который заботился о нем в детстве.

Через несколько дней кавалер де Ла-Верне гарцевал на превосходном эльзасском жеребце, который обошелся ему в шесть тысяч франков. Его за­числили в полк в чине поручика, хотя он никогда не был подпоручиком. Его бесстрастный вид, суровый и чуть ли не злой взгляд, бледность и неизменное хладнокровие — все это заставило заговорить о нем с первого же дня. Очень скоро его безукоризненная и весьма сдержанная учтивость, ловкость в стрель­бе и фехтовании отбили охоту у остряков громко подшучивать над ним. Жюльен отправил своему воспитателю, бывшему верьерскому кюре господи­ну Шелану, пятьсот франков и попросил раздать их бедным.

И вот в разгар его честолюбивых мечтаний разразилась гроза. К Жю- льену прибыл посланец с письмом от Матильды: она требовала его немед­ленно вернуться в Париж. Когда они встретились, Матильда показала ему письмо отца: тот обвиняв Жюльена в корыстолюбии и сообщал, что никог­да не даст согласия на их брак. Оказалось, что маркиз обратился к госпоже де Реналь с просьбой сообщить какие-нибудь сведения о бывшем воспита­теле ее детей. Ответное письмо было ужасным. Госпожа де Реналь в весьма пространных выражениях, ссылаясь на свой нравственный долг, писала, что бедность и жадность побудили этого молодого человека, способного на неве­роятное лицемерие, совратить слабую и несчастную женщину и таким путем создать себе некоторое положение и выбиться в люди. Жюльен не признает никаких законов религии, а одним из способов достичь успеха является для него обольщение женщины.

«Я не смею осуждать господина де Ла-Моля,— произнес Жюльен, до­читав до конца.— Он поступил правильно и разумно. Какой отец согласит­ся отдать свою любимую дочь такому человеку? Прощайте!» Сев в почтовую карету, Жюльен помчался в Верьер. Там в лавке оружейника он купил пи­столет и вошел в церковь.

Прозвучал благовест церковного колокола. Все высокие окна храма были затянуты темно-красными занавесями. Жюльен остановился позади скамьи госпожи де Реналь. При виде этой женщины, которая его так любила, рука Жюльена дрогнула, и он промахнулся. Тогда он выстрелил еще раз — она упала. Жюльена схватили, надели  наручники и заключили в тюрьму. Все произошло так быстро, что он ничего не почувствовал и уже через несколь­ко секунд спал мертвецким сном.

Госпожа де Реналь не была ранена смертельно. Одна пуля пробила ей шлдпу, вторая попала в плечо и — удивительная вещь! — отскочила от плечевой кости, ударившись о стену. Госпожа де Реналь уже давно всем сердцем желала умереть. Письмо к господину де Ла-Молю, которое ее за­ставил написать теперешний духовник, было последним отчаянием ее души. Умереть от руки Жюльена она считала для себя блаженством. Едва придя в себя, она послала горничную Элизу к тюремщику Жюльена с нескольки­ми луидорами и просьбой во имя Бога не обращаться с ним жестоко.

В тюрьму явился следователь. «Я совершил убийство с заранее обду­манными намерениями,— заявил Жюльен.— Я заслуживаю смерти и жду ее». Затем он написал мадемуазель де Ла-Молы «Я отомстил за себя… К несчастью, имя мое попадет в газеты, и мне не удастся исчезнуть из этого мира незаметно. Прошу простить меня за это. Через два месяца я умру… Не говорите обо мне никогда, даже моему сыну: молчание — это единственный способ почтить мою память…. Вы меня забудете… проявите же в данных обстоятельствах достойную твердость. Пусть то, что должно произойти, совершится втайне, не опорочив Вас… Через год после моей смерти выхо­дите замуж за господина де Круазнуа, я Вам приказываю как Ваш супруг. К Вам обращены мои последние слова, как и последние мои пылкие чув­ства».

Он стал думать о раскаянии: «А в чем, собственно, я должен раскаивать­ся? Меня оскорбили самым жестоким образом, я убил, я заслуживаю смер­ти, но это и все. Я умираю после того, как свел счеты с человечеством. Мне нечего больше делать на земле!» Через некоторое время он узнал, что го­спожа де Реналь осталась жива. И только теперь Жюльен почувствовал рас­каяние в совершенном преступлении: «Значит, она будет жить! — повторял он.— Она будет жить, и простит, и будет любить меня…»

В Верьер прибыла Матильда де Ла-Моль, с паспортом на имя госпожи Мишле и в платье простолюдинки. Она совершенно серьезно предложила Жюльену совершить двойное самоубийство. Ей казалось, что она видит в Жюльене воскресшего Бонифаса де Ла-Моля, но только еще более герои­ческого.

Матильда бегала по адвокатам и наконец после недельных хлопот ей удалось добиться приема у господина де Фрилера. Ему потребовалось все­го несколько секунд, чтобы заставить Матильду признаться, что она не кто иная, как дочь его могущественного противника, маркиза де Ла-Моля. Обдумав выгоды, какие можно извлечь из этой истории, аббат решил, что держит Матильду в руках. Он дал ей понять (разумеется, он лгал), что у него есть возможность воздействовать на прокурора и на присяжных, с тем что­бы смягчить приговор.

Жюльен чувствовал себя недостойным такой самоотверженной привя­занности Матильды, и, по правде сказать, ему было невмоготу от всего ее героизма: он угадывал в нем тайную потребность поразить мир своей необык­новенной любовью. «Как странно,— говорил себе Жюльен,— что такая пылкая любовь оставляет меня до такой степени безразличным». Честолю­бие умерло в его сердце, и из праха его появилось новое чувство; он называл его раскаянием. Он снова был без памяти влюблен в госпожу де Реналь и никогда не вспоминал о своих успехах в Париже.

Он даже попросил Матильду отдать их будущего ребенка какой-нибудь кормилице в Верьере, чтобы госпожа де Реналь могла присматривать за ним. «Пройдет пятнадцать лет, и эта любовь, которую вы сейчас питаете ко мне, будет казаться вам сумасбродством»,— сказал он ей и подумал, что через пят­надцать лет госпожа де Реналь будет обожать его сына, а Матильда его забудет.

Госпожа де Реналь, едва успев приехать в Безансон, тотчас же собствен­норучно написала каждому из тридцати шести присяжных письма, умоляя их оправдать Жюльена. Она писала, что не сможет жить, если невинного человека осудят на смерть. Ведь все в Верьере знали, что на этого несчаст­ного юношу и раньше находило какое-то затмение. Она отмечала благочестие Жюльена, прекрасное знание Священного писания и умоляла присяжных не проливать невинной крови.

В день суда в Безансон стеклось население всей провинции. Уже за несколько дней в гостиницах не осталось ни одного свободного угла. Сначала Жюльен не хотел выступать в суде, но затем поддался уговорам Матильды. Увидев Жюльена, зал сочувственно зашумел. Ему сегодня нель­зя было дать и двадцати лет; одет он был очень просто, но с большим изяще­ством. Все решили, что он гораздо красивее, чем на портрете.

В своем последнем слове Жюльен сказал, что не просит никакого сни­схождения у суда; преступление его чудовищно и он заслуживает смерти. Он понимает также, что главное его преступление состоит в том, что он, человек низкого происхождения, которому посчастливилось получить об­разование, осмелился войти в так называемое хорошее общество.

Через несколько часов ему вынесли приговор — смертную казнь.

Сидя в каземате для приговоренных к смерти, Жюльен вспомнил рассказ о том, как Дантон накануне смерти говорил, что глагол «гильотинировать» нельзя спрягать во всех временах. Можно сказать: я буду гильотинирован, но нельзя: я был гильотинирован. Жюльен отказался подписать апелляцию, чувствуя в себе сейчас достаточно мужества, чтобы достойно умереть.

Час спустя, когда он спал крепким сном, его разбудили чьи-то капавшие ему на руку слезы — это пришла госпожа де Реналь. Он бросился к ее ногам, умоляя простить за все. Прижавшись друг к другу, они долго плакали… Госпожа де Реналь призналась ему, что то роковое письмо сочинил ее ду­ховник, а она лишь переписала его, но Жюльен уже давно простил ее.

Через некоторое время кто-то сообщил господину де Реналю о визитах его супруги в тюрьму, и он потребовал, чтобы она немедленно возвратилась домой. Пришла Матильда, но ее присутствие только раздражало Жюльена.

Жюльен все острее чувствовал свое одиночество и пришел к выводу, что оно вызвано тем, что рядом с ним нет госпожи де Реналь: «Вот откуда мое одиночество, а вовсе не оттого, что в мире нет Бога справедливого, доброго, всемогущего, чуждого злобы и мстительности! О, если бы он только суще­ствовал! Я бы упал к его ногам. «Я заслужил смерти,— сказал бы я ему,— но великий Боже, добрый милосердный Боже, отдай мне ту, кого я люблю!»

Госпожа де Реналь, словно услышав его мольбу, сбежала из дому и добилась разрешения видеться с Жюльеном дважды в день. Он взял с нее клятвенное обещание, что она будет жить и возьмет на свое попечение сына Матильды.

В день казни Жюльена Сореля светило яркое солнце, заливая все своим благодатным светом. Жюльен чувствовал себя бодрым и спокойным…

Матильда проводила своего возлюбленного до могилы, которую он сам себе выбрал. Гроб сопровождала большая процессия священников. Матиль­да же втайне от всех, в наглухо занавешенной карете, везла, положив себе на колени, голову человека, которого так любила. Поздно ночью процессия добралась до вершины, и здесь, в маленькой пещере, ярко озаренной мно­жеством свечей, отслужили заупокойную мессу. Матильда собственноручно похоронила голову своего возлюбленного. Благодаря ее заботам пещера украсилась мраморными изваяниями, заказанными за большие деньги в Италии. А госпожа де Реналь не нарушила своего обещания. Она не по­кончила с собой, но через три дня после казни Жюльена умерла, обнимая своих детей.