КОГДА ПЕРЕВЕДУТСЯ ДОН КИХОТЫ. Безумцы!.. Сумасшедшие!.. Недотепы!.. Белые вороны!.. Сколько людей, обладавших отвагой, «бессильным подвигом обличенья», заклеймила «благочестивая, благонамеренная» толпа! Кто они, эти «отщепенцы», изображенные в литерату­ре? И была ли их отважная борьба за идеалы такой уж бес­смысленной и абсурдной?

И. С. Тургенев, ничуть не сомневаясь, утверждает, что как только переведутся Дон Кихоты, «закроется книга Истории», то есть остановится духовная жизнь общества, притупится желание делать добро, прекратится борьба за идеалы, без ко­торой нет поступательного движения вперед.

…Перелистаем мысленно лучшие страницы классической и современной литературы. С трагическим отчаяньем писатели всех времен говорили, что свободолюбие, благородство, самоот­верженная борьба зо имя счастья человечества обывателями рассматривались как безумие, донкихотство, то есть нелепость. Сумасшедшими считали Дон Кихота и Гамлета, Радищева и Чаадаева, Чацкого, Рудина, героев Гаршина («Красный цве­ток»), Чехова («Палата №6»); все они, кем бы ни были, чем бы ни занимались (новая идея, шаг в науке, политике), сталкива­лись с рутиной, пошлостью, активно вступали в борьбу. Им не могли простить, как писал Гончаров, «ума, нового, свободного образа мыслей, независимости суждений» и, конечно, духовно­го, нравственного превосходства. Их боялись, как чумы, и по­тому с такой ненавистью преследовали.

В начале XX века эту тему продолжит М. Горький. Ужу не понятны, ни счастье битвы, ни жажда свободы, света. С само­довольным превосходством он смотрит на Сокола (вспомните, как Молчалин говорит Чацкому: «Жалели вас!»). Для Ужа Сокол — безумец, он считает, что за гордостью Сокол скрыва­ет безумство своих желаний, непригодность для дела жизни, (В том же усматривает причину жизненных неудач Чацкого Молчалин: «Вам не дались чины? По службе неуспех?»)

Увы, история повторяется вновь. До недавнего времени, в период так называемого «застоя», психические лечебницы пополнялись свободомыслящими людьми (генерал Григореи ко, писатель В Шаламов, Жорес Медведев, как о «ясихичес ки больном» писали об академике Сахарове!). Расплата за инакомыслие была жестокой во все времена: в больном обще­стве нормальная реакция человека на зло, на нарушение прав и свободы личности объявлялась ненормальной. Эту мысль впервые высказал Тургенев в своей статье «Гамлет и Дон Ки­хот», ее можно считать ключом к пониманию всех героев та­кого типа в русской литературе.

Под Дон Кихотами Тургенев подразумевал революционеров— демократов, разночинную интеллигенцию, цель и смысл суще­ствования которых «не в самих себе», а в истине «вне отдель­ного человека». Эти герои готовы к жертвам ради торжества идеалов справедливости. Своим энтузиазмом, граничащим, по мнению «толпы», с сумасшествием, они увлекают честные серд­ца. Исторически Дон Кихот неизбежно оказывается в драмати­ческой ситуации: его деятельность обычно расходится с идеа­лом, которому он служит, и с целью, которую он преследует в борьбе. Однако, отмечает писатель, достоинство, величие Дон Кихота «в искренности и силе убеждения». В эпоху вытесне­ния дворян разночинцами Тургеневу хотелось видеть в дворя­нах — гамлетов; в эгоистах, скептиках, вечно «лишних», мя­тущихся, не знающих, к чему бы «прилепиться душой», — больше смелости, решительности; а в демократах-Дон Кихо­тах — трезвости, самоанализа. Как актуально это сегодня!

Дон Кихоты в романах Тургенева — это и Рудин, и Инса­ров, и отчасти Базаров. Рудин — романтик и энтузиаст — увлекается заведомо неисполнимыми делами: перестроить в одиночку всю систему преподавания в гимназии, сделать су­доходной реку… В русской жизни он такой же странник-прав­доискатель, как и бессмертный Дон Кихот. Судьба его одно­временно и трагична, и героична. Рудин поднимается на парижские баррикады в революцию 1848 года с Красным зна­менем в одной руке и с кривой тупой саблей — в другой. Встает в полный рост на разрушенной, покинутой защитни­ками баррикаде и гибнет от выстрела венсенского стрелка… Сумасшествие, нелепый героизм? Но ведь Рудин искал выход из рутины, хотя и предчувствовал свой трагический конец: «Я кончу тем, что пожертвую собой за какой-нибудь вздор, в который даже верить не буду». Безусловно, перед нами траги­ческая судьба, но была ли бесплодной жизнь Рудина? Ведь его восторженные речи жадно ловит разночинец Басистов (воз­можно, будущий Базаров или кто-то из «новых людей» Чер­нышевского). Да и можно ли считать бессмысленной гибель, если Рудин отстаивал ценность вечного поиска истины, высо­ту героического порыва?

Таким же «окрыленным» оказывается и Дмитрий Инса­ров — болгарин, революционер, свято преданный своей Роди­не. Чем отличается он от русских Берсеневых, Шубиных? Прежде всего полным слиянием слова и дела. Все его помыс­лы сосредоточены на высокой цели — освобождение Болга­рии от власти турок. В нем слились воедино ограниченность и одержимость — типично донкихотские черты. (Не случайна статуэтка Шубина, запечатлевшая Инсарова в виде героя и упрямого барана). Но Инсаров — болгарин. Зато многие его черты воплотил в себе Базаров, который умирает от случайно­го пореза пальца, сомневаясь, как и Рудин, в своей нужности Росгии: «Нужен ли я России?.. Нет, видно, не нужен…».

Так, действительно, нужны ли Дон Кихоты? Тургенев от­вечает на этот вопрос утвердительно: без Дон Кихотов нечего будет читать в будущей истории. А мы, нынешние, сознавая трагический путь России, усеянный революционной жертвен­ностью, можем ли мы согласиться с Тургеневым? Все чаще в прессе появляются статьи, в которых утверждается, что идея принесения жертв ради «светлого будущего» изжила себя, покинула умы, «донкихотство» надо оставить прошлому.

И все же без Дон Кихотов, с их безумно самоотверженной жертвенностью, без подвига во имя прекрасной цели жизнь была бы затхлой, как в ущелье, где «темно и сыро». Пусть безумство храбрых — не мудрость жизни. Но мудрость жизни невозможна без безумства храбрых. Значит, образ Дон Кихо­та вечен и созвучен нашему времени.