Книга о войне, которая меня взволновала. Тема войны была и еще долго будет актуальной. По словам Белинского, человек раскрывается в критических ситуациях, а человек – главный предмет искуства, которое стремится все узнать о нем. Если одни писатели больше показывали “войну”,

другие шли дальше – человека на войне, то Шолохов в “Судьбе человека” показал нам войну в человеке, которая никогда не кончится.
В рассказе Соколова – “ни одной слезинки”, хотя в душе он несколько раз плачет. А мы угадываем, когда. Вот он минуту молчит”, а вот “глухо покашлял”; здесь “дрожали твердые губы”, там “сказал охрипшим, странно изменившимся голосом…”. Многое узнаем мы из рассказа Андрея Соколова. И то, как он своими руками построил дом около авиазавода, в сущности, сам себе вырыл яму. Узнаем, как в рвали его в клочки немецкие овчарки: как Мюллер от “гриппа” лечил, пуская кровь: как сына своего – надежду последнюю – в День Победы хоронил… Но есть в рассказе моменты, когда Соколов словно оживает, выпрямляется. Вот один из них.
Не удалось коменданту Мюллеру поглумиться над голодным и пьяным русским солдатом. Гордо стоит перед ним Андрей Соколов. И… “комендант стал серьезный с виду, поправил у себя на груди-“два железных креста…” О чем думает в эту минуту он, чем озабочен? Немецкая армия возле Сталинграда. Казалось бы, победа рядом, но что-то смутило Мюллера. Номером 331 пришел к нему Соколов, а уходит…
Почему Андрей Соколов взял в дети “оборвыша” Ванюшку? Очевидно.
это то, что на поверхности: одинок, любит детей, защитить ребенка – долг солдата… Но есть и другие мотивы.
Можно воевать с ненавистью, злобой… Но жить (!), жить надо любовью. А полюбить он (в первую после бое ную весну) может только ребенка, так искалечила его судьба. Может, и сам он этого не осознает, но это так. Соколов – человек поступка и мотивы не раскладывает на основные, второстепенные и побочные. Все в одном, главном – спасти “мелкую птаху”, чье гнездо, как и его собственное, разметал “военный ураган невиданной силы”.
Второй жены у Соколова не будет, потому что перед своей Иринкой виноват, когда оттолкнул ее на вокзале. Не полюбит он и не примет другую… Еще и такой удар готовит ему судьба.
Шолоховская психология покоряет нас глубоким знанием человеческой души: оттаяло сердце – проснулась память… “Почти каждую ночь своих покойников дорогих во сне вижу. И все больше так, что я за колючей проволокой, а’они на воле, по другую сторону…” Неужели эта проволока – психологически так и осталась неразорванной? И те, кого уже нет, и впрямь на воле, а он, хоть и выжил, – в плену? Ночью нас чаще беспокоит тот, по выражению Л. Толстого, “внутренний человек”, которому следует довериться. “И вот удивительное дело, – говорит Соколов, – днем я вс еда крепко держу себя, из меня ни оха, ни вздоха не выжмешь, а ночью проснусь, и вся подушка мокрая от слез…” Ну так как же: во сне или всегда Соколов за проволокой? И почему они уходят – не Дают раздвинуть проволоку? Разговаривают обо всем, а выйти не дают, “будто тают”? О чем разговаривают? Почему ни слова об этом? Понятно: никакой художник того разговора, что ведет память наша по ночам с ушедшими, не передаст.
Да нет, все-таки разорвал, если готовится Ванюшку “определить” в школу. Да и сам автор, хоть и предположительно, но верит, что русский человек, человек несгибаемой воли, выдюжит, и около отцовского плеча вырастет тог, который, повзрослев.сможет все вытерпеть, все преодолеть на своем пути… Рядом с теми, кто за проволокой, такие не вырастают. Разорвал он ее, колю¬чую, разорвал! А плачет, потому что они уходят. Не берут его с собой: Ванюшке огт теперь нужнее. Пусть воскреснут в нем, бездомном оборвыше, и Настенка, и Олюшка, и Анатолий – все. кого разметал ураган… Не разорвал он ее, ржавую, нет. Потому что не только Мюллером, но и, как ни прискорбно, “милой Иринкой” натянута эта проволока…
Но ведь мы сильнее своей памяти: Не случайно свою встречу с Соколовым автор приурочил к весне, когда все старые раны и переломы, как на знаменитом толстовском дубе, зарастают клейкой зеленью неизбежного обновления. А с другой стороны… если вспомнить строчки:
Война окончилась в Берлине,
Но не окончилась во мне.
Кто побывал на ней, навек остался там: убитым или пленным.
Не в том ли нравственный подвиг Андрея Соколова, что, будучи сам в тасках этой страшной проволоки, глядя на мир глазами, “наполненными такой неизбывной тоской”, он протягивает ребенку свои “большие темные руки”. Когда-то они мертвой хваткой замерли на “глотке” предателя, а теперь…
“Пассажир неудобный, – говорит Соколов. – Где нужно один шаг делать, делаю три…” Ванюшкиными шагами теперь он меряет свои. И таким Андрей Соколов и остается в нашей памяти: днем – с Ванюшкой, ночью – со свои¬ми…