Изображение мира человеческих чувств. Долгое время классическим, хрестоматийным произведе­нием о коллективизации, где автор проявил большое мастер­ство в изображении мира человеческих чувств, считался роман М. Шолохова «Поднятая целина». Особую ценность ро­ману придавал и тот факт, что он был написан сразу по горя­чим следам событий 30-х годов, завершившихся созданием нового колхозного строя. Поэтому на протяжении многих лет, начиная с 30-х годов, критика рассматривала «Поднятую це­лину» как наиболее правдивое художественное отображение процесса коллективизации, утверждающее победное торжест­во колхозного строя. Сейчас, в связи с обнародованием многих трагических фактов и материалов о той страшной эпохе, есте­ственно, изменилось и отношение к роману, который теперь рассматривают как произведение, давшее неполную, упро­щенную и искаженную картину русской деревни 30-х годов. Но это не умаляет идейно-художественной ценности шолохов­ского романа. Наоборот, многие хорошо известные сцены и эпизоды «Поднятой целины» получают сегодня иное осмысле­ние и оценку, ибо рассматриваются с точки зрения не классо­вой, а общечеловеческой морали. Например, когда Шолохов описывает сцену раздачи бедноте вещей раскулаченных, то она вызывает не чувство торжествующей радости, как утвер­ждали советские критики, а боль и жалость к плачущим детям и их матерям, у которых отбирают заработанное тяжким тру­дом добро. Именно так воспринимает это событие Андрей Раз- метнов, которого принято было ругать за мягкотелость, отсутствие коммунистической принципиальности, беспощад­ной ненависти к классовому врагу.

Суть того, что происходило на донской земле в «год велико­го перелома», ясна и без комментариев. Например, в «Правде» от 25 мая 1931 года весьма оптимистически описывается ве­сенний сев на Дону: «Ты, товарищ, не сумневайся, — говорит автору казак-колхозник. — Мы все насквозь понимаем, как хлеб нужен государству Ну, может, чуток припозднимся, а по­сеем все до зерна». В этих бодрых интонациях уже угадывают­ся голоса будущих героев «Поднятой целины». Напрашивается вывод о том, что автор, прекрасно знающий изображаемую жизнь, намеренно смягчал краски, чтобы его трактовка событий совпадала с политическим курсом партии. Правда, стремясь к точному реалистическому изображению действительности, Шолохов прибегает в романе к спаситель­ному объяснению беззаконий и репрессий, творимых в дерев­не, «перегибами» местных властей, которые исказили «мудрую и гуманную» политику коммунистической партии. Особую роль в этом играет в «Поднятой целине» статья Стали­на «Головокружение от успехов» (1930). Она совершает на­стоящее чудо — отвращает казаков от восстания против советской власти, которое хотел поднять есаул Половцев.

Эту мысль легко подтвердить цитатой из романа, воспроиз­водящей слова казаков, обращенные к врагу: «Власть наша хуторская надурила, кое-кого дуриком в колхоз вогнали, мно­го середняков окулачили… Ить наш председатель Совета так нас зануздал было, что на собрании и слова супротив него не скажи… и порешили мы все через ту статью в газете «Правда» не восставать».

Шолоховский роман, видимо, создавался скорее как учеб­ник новой жизни, как ее образец, положительный пример, к которому должны стремиться жители самой передовой стра­ны. Поэтому вполне можно поверить свидетельствам о том, что в деревнях «Поднятую целину» читали с упоением, от­нюдь не отождествляя представленную в ней картину с реаль­ностью, в романе Шолохова видели ту светлую жизнь, о которой тщетно мечтали, к которой стремились. «Поднятая целина» была трагической попыткой воспеть невоспеваемое, идеализировать действительность. В ней наглядно прояви­лось противоречие между большим художественным талан­том и сковывающей его идеологической схемой, которая отразилась и в композиции романа.

Вспомним его начало. Почти одновременно в Гремячий Лог въезжает казачий есаул Половцев, враг советской власти, ко­торый пытается вовлечь хуторян в контрреволюционное вос­стание, и слесарь Давыдов, с благородной и гуманной миссией — создать в Гремячем Логу крепкий колхоз. Контрастность целей идейных противников подчеркивает то, что коварный враг Половцев скачет в хутор ночью, трусливо скрывая свое лицо. Ясным, солнечным днем приезжает в Гремячий Лог коммунист Давыдов. Эта зримая деталь должна была нагляд­но продемонстрировать низость целей одного героя и благо­родство другого.

Кроме того, уже начало романа четко определило его основ­ной конфликт — ожесточенную классовую борьбу коммуни­стов с контрреволюционерами, отодвигая на задний план кричащие проблемы, сопровождающие сплошную коллекти­визацию. Вне поля зрения автора оказались, таким образом, идущие на север эшелоны со спецпереселенцами, голодные толпы мужиков, искалеченные судьбы детей «кулаков». Зна­чит, жесткая идеологическая схема уже обрекла роман на не­полную, урезанную правду о времени. Но благодаря замечательному таланту писателя эта правда все-таки просо­чилась в роман, отразив основные драматические обстоятель­ства, имевшие ключевое значение в процессе коллективизации. Правда, они изображаются автором не во всем объеме и полноте. Например, только пунктиром обозна­чены наиболее резкие, насильственные действия руководите­лей и инициаторов коллективизации во время раскулачивания. Особенно ярко это проявляется в образе ком­муниста Макара Нагульнова. Чего стоят его откровенные при­знания о собственном способе агитации за колхозы: «Я за колхоз как агитировал? А вот как: кое-кому из наших злодеев, хотя они и середняки числются, прямо говорил: «Не идешь в колхоз? Ты, значит, против Советской власти? В 19-м году с нами бился, супротивничал, и зараз против? Ну, тогда и от меня миру не жди. Я тебя, гада, так гробану, что всем чертям муторно станет». Говорил я так? Говорил. И даже наганом по столу постукивал». Что ж, к этому способу агитации добавить нечего. Такие «рыцари революции», как Нагульнов, своей не­терпимостью к собственнику, фанатичной преданностью идее мировой революции доводят до логического конца насильст­венную политику правительства по отношению к крестьянст­ву, которая прикрыта ласковостью и деликатностью Давыдова или Ванюшки Найденова. Но они, в сущности, дела­ют одно дело — отнимают хлеб у тружеников земли, выполняя спущенный сверху план.

Зловещая правда 30-х годов прорывается, например, в та­ком эпизоде романа: «Андрей неотрывно смотрел в лицо На­гульнова, одевавшееся мертвенной пеленой. Неожиданно для Давыдова он быстро встал и тотчас же, как кинутый трампли­ном, подпрыгнул Нагульнов. — Гад! — выдохнул звенящим шепотом, стиснул кулаки. — Как служишь революции?! Жа-ле-ешь? Да я… Тысячи станови зараз дедов, детишков, баб… Да скажи мне, что надо, — их в распыл… Для револю­ции надо… Я их из пулемета… всех порешу! — вдруг дико за­кричал Нагульнов, и в огромных расширенных зрачках его плесканулось бешенство, на углах губ вскипела пена, Макар забился в припадке».

Никакие справедливые и высокие слова советских лозун­гов, душевные, доверительные беседы Давыдова с хуторянами не могли прикрыть того бесспорного факта, что ради абстракт­ного мифического счастья всего народа производилось безжа­лостное истребление конкретных людей, составляющих тот же народ. О том, что происходило обесценивание человече­ской жизни в эпоху раскулачивания и сплошной коллективи­зации, говорят действия Нагульнова, который, пользуясь доверенной ему властью, избивает единоличника Григория Банника и под взведенным курком нагана заставляет его дать расписку с обязательством вывезти семенной хлеб в колхоз­ный амбар.

С той же целью он арестовывает трех колхозников и держит их ночь под замком. Действия Нагульнова в романе Шолохова получают осуждение, но и героев, и автора не устраивают в ос­новном их внешние проявления при абсолютной правоте той идеи, которая им руководит. Эта идея нередко вступала в про­тиворечие с нормальными, естественными человеческими чувствами, рождая трагическую раздвоенность сознания геро­ев, что особенно рельефно проявилось в образе Андрея Размет- нова. Член гремяченской партячейки, верящий в правильность курса партии на сплошную коллективизацию, он тем не менее не в состоянии заглушить в себе жалость к де­тям раскулаченных. Разметнов — тонко чувствующая, добрая натура. Отсюда его обостренная впечатлительность и чут­кость, помогающие ему неосознанно ощутить жестокость и не­справедливость происходящего. Именно это заставляет его прийти в сельсовет и сказать: «Больше не работаю… Раскула­чивать больше не пойду». Поведение Разметнова расценива­лось советской критикой как проявление несознательности, наивности, недостатка ума. Другое дело — Нагульнов. Он при всех своих перегибах «гораздо сознательнее и принципиаль­нее» мяхжотелого, жалостливого Разметнова, так как понима­ет необходимость беспощадной классовой борьбы. Такая идеологизированная трактовка образов «Поднятой целины» неприемлема в наши дни. Сейчас, пожалуй, именно пережи­вания и поступки Разметнова кажутся наиболее близкими гу­манистическому осмыслению трагедии, развернувшейся в «год великого перелома».

Верный жизненной правде, Шолохов не дает в романе по- бедно-оптимистической картины благополучия и процвета­ния гремяченского колхоза. В финальных страницах произведения нет ощущения того, что сбылись надежды и чая­ния хлеборобов. Автор даже избегает разговора о конкретных результатах деятельности колхоза. Например, здесь нет ни слова об урожае, то есть автор как бы стыдится в полный голос трубить о победе колхозного строя. Поэтому представление о торжестве политики партии в деревне создавалось во многом благодаря названию. Жизнь крестьянства сравнивалась с не­обработанной, нераспаханной целиной, таящей в себе могучие силы и возможности. Такие силы, безусловно, были в общест­ве. И сейчас они пробиваются наружу, чтобы понять и переос­мыслить трагедию переломного времени, круто изменившую сложившийся жизненный уклад.