История пугачевского бунта. В 30-е годы XIX века в связи с резко усилившимися крес­тьянскими волнениями, в которых современники готовы были видеть начало «новой пугачевщины», Пушкин настой­чиво обращается к теме крестьянского восстания. Этой темы он касается в планах продолжения «Истории села Горюхина», видное место занимает она в «Дубровском». Во весь рост ста­вится эта тема в последнем большом законченном творении Пушкина — «Капитанская дочка». Задумав повесть-роман времен крестьянской войны 70-х годов XVIII века, Пушкин отправляется в места, где происходили события, — в оренбу­ргские степи, в Поволжье, знакомится с природой и бытом края, осматривает поля сражений, расспрашивает стари- ков-очевидцев, собирает изустные рассказы и предания о Пу­гачеве. По добытым архивным материалам и первоисточникам Пушкин тщательно и пытливо изучает ин­тересующую его эпоху. Он использует сатирическую литера­туру последней трети XVIII века. Произведения Фонвизина явились для него одним из основных источников познания ин­тересовавшей его эпохи. Однако, стремясь показать жизнь того времени во всей полноте, Пушкин снимал с создаваемых им образов и картин односторонне сатирическое освещение, вместо острых карикатур рисовал живые характеры. Широко используется Пушкиным и фольклор. Из семнадцати эпигра­фов «Капитанской дочки» десять заимствованы из народного творчества. В сюжет не только введено большое количество персонажей из народа (их примерно столько же, сколько дво­рянских), но многие из них развернуты в исключительно яр­кие, полновесные художественные образы. Это прежде всего образы Пугачева и Савельича.

Пушкинский Савельич, как и указанный в самом романе литературный его прототип — дядька Шумилов из «Послания к слугам моим» Фонвизина, наивно убежден, что крепостные крестьяне существуют лишь для того, чтобы всю жизнь рабо­тать на своих господ. Но его преданность господам далека от рабской приниженности. В ответ на грубые, несправедливые упреки барина в письме к нему Савельич пишет: «…я не ста­рый пес, а верный ваш слуга, господских приказаний слуша­юсь и усердно вам всегда служил и дожил до седых волос». Большое внутреннее благородство, душевное богатство нату­ры полностью раскрываются в совершенно бескорыстной и глубоко человечной привязанности бедного одинокого стари­ка к своему питомцу. «Савельич чудо! Это лицо самое траги­ческое, то есть которого больше всего жаль в повести», — писал Пушкину В. Ф. Одоевский.

Еще большим «чудом» является в романе образ Пугачева. В «Истории Пугачева» Пушкин не пошел ни по «пошлому» (его собственное определение) пути тенденциозного «изничтоже­ния вождя крестьянского восстания» Пугачева, ни по пути его идеализации, а дал его образ со всей доступной ему «истиной исторической». Несомненно, именно за это проповедник реак­ционной теории «официальной народности» министр народ­ного просвещения Уваров объявил пушкинский труд «возмутительным сочинением».

Образ вождя народного восстания предстает в романе Пуш­кина во всей его суровой социально-исторической реальности. Пугачев способен на признательность, памятлив на добро. И все это отнюдь не поэтический вымысел. Именно таким пред­стает он в дошедших до нас и в значительной мере, несомнен­но, известных Пушкину народных песнях, преданиях, сказах. В то же время Пушкин особенно ярко показал в Пуга­чеве те черты «смелости и смышлености», которые считал ха­рактерными для русского крестьянина и вообще для русского человека. Его Пугачев отличается широтой и размашистостью натуры («Казнить так казнить, жаловать так жаловать: таков мой обычай»), вольным и мятежным духом, героической удалью и отвагой.

В 1824 году Пушкин назвал предшественника Пугачева — Степана Разина «единственным поэтическим лицом в русской истории». Ввысоко поэтическом ключе раскрывает он и образ самого Пугачева. Такова сцена пения Пугачевым и его товари­щами любимой ими «простонародной» «бурлацкой» песни «Не шуми, мати зеленая дубравушка». С «каким-то диким вдохновением» рассказывает Пугачев Гриневу народную кал­мыцкую сказку, смысл которой в том, что миг вольной и яркой жизни лучше многих лет жалкого прозябания. Щедро наде­лен Пугачев «Капитанской дочки» и тем «веселым лукавством ума, насмешливостью и живописным способом выражаться», которые Пушкин считал характерным свойством русского че­ловека — «отличительной чертой в наших нравах».

В период работы над «Историей Пугачева» и «Капитанской дочкой» Пушкин много размышлял над проблемой народно­го, крестьянского восстания. С этим связаны его раздумья о личности и творчестве Радищева. В противоположность Ради­щеву Пушкин не верил в целесообразность крестьянского вос­стания, возможность его успеха. Устами Гринева он называет его «бунтом бессмысленным и беспощадным». Тем значитель­нее пушкинский образ Пугачева, в котором вместо исчадия зла перед читателем предстало яркое воплощение многих за­мечательных черт национального характера.

В окончательной редакции романа, в отличие от его перво­начальных планов, на сторону Пугачева переходит не против­ник знати, а типичный, беспринципный ее представитель — Швабрин. «Старинный» дворянин Гринев, воспитанный в на­иболее симпатичных Пушкину традициях своего класса, сбе­рег свою честь незапятнанной. Вместе с тем, Гринев оказался тесно связанным с Пугачевым не только силой обстоятельств, но и взаимной симпатией. Разрешить на таком пути антаго­низм между двумя классами, конечно, тоже было немыслимо. Но из всех возможных иллюзий данная, основанная на «ува­жении к человеку как человеку», в чем Белинский видел су­щество пушкинского гуманизма, несомненно являлась самой высокой и благородной, открывавшей наибольший просвет в будущее, в мир иных, подлинно человеческих отношений между людьми.

«Капитанская дочка» нечто вроде «Онегина» в прозе», — заметил Белинский. И это в самом деле так. Из пушкинского романа в прозе, в противоположность его же роману в стихах, нарочито исключено субъективное начало — личность автора.

«Капитанская дочка» была закончена Пушкиным 19 октяб­ря 1836 года, в день очередной, притом особенно торжествен­ной, двадцать пятой годовщины открытия Лицея. По установившейся среди лицеистов первого выпуска традиции — «старинным обычаям Лицея», отметить ее собрались все те из них, кто находился в Петербурге.

Солнце русской литературы — Пушкин, поднял ее своим творчеством на уровень самых выдающихся созданий мирово­го искусства слова, одновременно закладывая начала всех на­чал ее дальнейшего блистательного развития — стремительнейшего движения вперед по впервые проторен­ным им же путям. Поэт прежде всего и больше всего, Пушкин по самому существу своему был гражданином и патриотом. Он считал литературу как искусство слова, одной из важнейших сфер духовной жизни и деятельности людей — мечом пророка, пламенным светочем, жгущим сердца и одновременно озаряю­щим путь человечеству к реально достижимому идеалу — из мрака к свету, из «железного» «века-торгаша», «жестокого века жестоких сердец» — в век грядущий, когда «народы, рас­при позабыв, в великую семью соединятся»; путь в мир гармо­нических, по-настоящему человечных отношений, которые были бы построены по законам красоты, вместившим в себя весь спектр, всю гамму человеческих чувств и переживаний.

Именно потому так близок, так дорог и так нужен для нас Пушкин. Именно потому первая любовь к нему относительно небольшого числа знатоков и ценителей стала на наших гла­зах непреходящей всенародной любовью. Именно потому, как добро-предвестие, все нарастает, в особенности за последние годы, влечение к пушкинскому творчеству далеко за рубежа­ми нашей Родины, на всех континентах.