Ионыч. Жители губернского города С. всегда гордились своей библиотекой, театром, клубом и балами. Среди местных достопримечательностей была также «самая образованная и талантливая семья города» — Туркины.

«Эта семья жила на главной улице, возле губернатора, в собственном доме. Сам Туркин, Иван Петрович, полный, красивый брюнет с бакенами, устраивал любительские спектакли с благотворительною целью, сам играл старых генералов и при этом кашлял очень смешно. Он знал много анекдо­тов, шарад, поговорок, любил шутить и острить, и всегда у него было такое выражение, что нельзя было понять, шутит он или говорит серьезно. Жена его, Вера Иосифовна, худощавая, миловидная дама в pince-nez [пенсне], писала повести и романы, охотно читая их вслух своим гостям. Дочь, Ека­терина Ивановна, играла на рояле. Одним словом, у каждого члена семьи был какой-нибудь свой талант. Туркины принимали гостей радушно и по­казывали им свои таланты весело, с сердечной простотой».

Когда молодой доктор Дмитрий Ионыч Старцев был назначен земским врачом и обосновался неподалеку от С., ему тоже рекомендовали посетить дом Туркиных. Зимой, будучи в городе, он случайно познакомился с Иваном Петровичем и был приглашен в гости. В праздничный день, весной, после приема больных, Старцев отправился в город, чтобы немного развлечься и кое-что купить. Он пообедал, погулял в саду и вспомнил о приглашении Ивана Петровича.

У Туркиных его встретили очень тепло. В тот вечер Вера Иосифовна, хозяйка дома, собрала друзей, чтобы прочесть им свой только что законченный роман. В уютной гостиной с распахнутыми настежь окнами гости расселись в удобных мягких креслах, слушая Веру Иосифовну. С улицы доносился за­пах сирени, смех и голоса, а она читала свой сентиментальный роман о хо­лодной, вьюжной зиме и «о том, чего никогда не бывает в жизни».

«Недурственно»,— произнес Иван Петрович, когда Вера Иосифовна закрыла тетрадь. Потом Екатерина Ивановна, Котик, как ласково называли дочь Туркины, села за рояль, разложила заранее приготовленные ноты и заиграла сложную и шумную композицию, сильно ударяя по клавишам и содрогаясь всем телом. «…Старцев, слушая, рисовал себе, как с высокой горы сыплются камни, сыплются и все сыплются, и ему хотелось, чтобы они поскорее перестали сыпаться, и в то же время Екатерина Ивановна, розовая от напряжения, сильная, энергичная, с локоном, упавшим на лоб, очень нравилась ему». Звуки затихли, и все стали восторженно хвалить игру. И Старцев, поддавшись общему настроению, тоже восхищался и поздравлял девушку. Котик капризничала, смеялась и грозила матери уехать учиться в консерваторию.

За ужином демонстрировал свои таланты уже Иван Петрович. Он сме­шил гостей, много балагурил и рассказывал анекдоты. При этом все время говорил на собственном, видимо уже вошедшем в привычку, языке: «боль- шинский», «недурственно», «покорчило [покорно] вас благодарю». Когда гости, сытые и довольные, уже толпились в передней, по знаку Ивана Пе­тровича лакей Павлуша, мальчик лет четырнадцати, поднял театральным жестом вверх руку и трагически воскликнул: «Умри, несчастная!» И все захохотали.

Старцев вернулся домой пешком, не испытывая никакой усталости. Приятно возбужденный проведенным вечером, он вспомнил перед сном словечко «недурственно» и засмеялся.

Больше года после того Старцев не появлялся у Туркиных: было очень много работы в больнице. Но однажды ему принесли в голубом конверте письмо от Веры Иосифовны. Она жаловалась на мучительную мигрень и трогательно просила приехать и облегчить ее страдания. Дмитрий Ионыч поехал, в самом деле немного помог Вере Иосифовне и вскоре зачастил к Туркиным, но не из-за ее болезни. Ему нравилась Екатерина Ивановна.

В праздничный день за чаем, сильно волнуясь, он тихо попросил девуш­ку выйти с ним в сад. В воздухе уже чувствовалось приближение осени, рано темнело. Они сидели на своей любимой скамье под старым кленом, говори­ли о том, что читала Котик на прошлой неделе. Внезапно, прервав разговор, она встала и пошла к дому, сунув ему в руку записку. В записке Екатерина Ивановна назначала Старцеву свидание в одиннадцать часов вечера на кладбище, за городом. «Было ясно: Котик дурачилась». Ругая себя, Старцев все же в половине одиннадцатого ушел из клуба и поехал на кладбище. Он оставил кучера с лошадьми в предместье и, теша себя пустыми надеждами, вошел в калитку и стал бродить между могилами. Его «… поразило то, что он видел первый раз в жизни и чего, вероятно, больше уже не случится видеть: мир, не похожий ни на что другое,— мир, где так хорош и мягок лунный свет, точно здесь его колыбель, где нет жизни, нет и нет, но в каждом темном тополе, в каждой могиле чувствуется присутствие тайны, обещающей жизнь тихую, прекрасную, вечную..».

Старцев ждал долго, страстно, но никто не пришел. Бродя по кладби­щенским аллеям, он понял, что влюблен и «… ждет любви во что бы то не стало..». Луна скрылась за облаками, все вокруг потемнело. Дмитрий Ионыч с трудом нашел ворота кладбища и еще часа полтора бродил, отыскивая своих лошадей.

Вечером следующего дня Старцев поехал к Туркиным делать предложе­ние, но Екатерина Ивановна собиралась в клуб, на танцевальный вечер, и объясниться было невозможно. Старцев пил чай, слушая Ивана Петрови­ча, а в голове его мелькнуло: «А приданого они дадут, должно быть, немало». После бессонной ночи он чувствовал себя ошеломленным, но счастливым. И все же невольно приходили на ум тяжелые, рассудочные мысли: «Оста­новись, пока не поздно! Пара ли она тебе? Она избалована, капризна, спит до двух часов, а ты дьячковский сын, земский врач..». Тут вошла Екатерина Ивановна в бальном платье, хорошенькая, сияющая, и Старцев пришел в восторг, забыв все свои сомнения, Когда родители девушки попросили его подвезти Котика в клуб, он был счастлив. По дороге лошади круто повер­нули, коляска накренилась, и испуганная Екатерина Ивановна очутилась в его объятиях. Старцев страстно поцеловал ее, но Котик отстранилась и холодно сказала: «Довольно».

Она вышла из коляски, а Старцев уехал на поиски фрака и в полночь сидел уже в гостиной клуба. Уверяя Екатерину Ивановну в своей безгра­ничной любви, он просил ее стать его женой. Котик подумала и ответила, что благодарит Дмитрия Ионыча за честь, но не может принять его пред­ложение: она решила посвятить свою жизнь музыке, стать артисткой, меч­тает о «славе, успехах, свободе» и не может связывать себя семейными узами. «И, чтобы не заплакать, она отвернулась и вышла из гостиной».

Некоторое время Старцев тяжело переживал отказ Екатерины Иванов­ны: было очень жаль своей любви, глупого завершения всех надежд и том­лений. К тому же не давало покоя оскорбленное самолюбие. Однако, узнав, что девушка уехала в Москву поступать в консерваторию, он постепенно успокоился и зажил прежней жизнью. «Потом, иногда вспоминая, как он бродил по кладбищу или как ездил по всему городу и отыскивал фрак, он лениво потягивался и говорил: «Сколько хлопот, однако!»

Прошло четыре года. Дела Старцева шли хорошо, он приобрел большую практику, каждый день после приема в земской больнице навещал городских больных и возвращался поздно ночью. Он пополнел и стал страдать одышкой. Бывая в разных домах, Дмитрий Ионыч ни с кем не сходился близко, так как разговоры и взгляды обывателей на жизнь его раздражали. Доктор не инте­ресовался театрами и концертами, зато каждый вечер с наслаждением играл в винт. Появилось у него еще одно «развлечение»: ему понравилось собирать деньги, полученные от пациентов. И когда накапливалось несколько сотен этих бумажек, он клал их на текущий счет в Обществе взаимного кредита.

У Туркиных за это время Старцев был всего два раза по просьбе Веры Иосифовны. Каждое лето Екатерина Ивановна приезжала домой, но он ни разу ее не видел. Как-то раз в больницу принесли письмо, в котором Вера Иосифовна приглашала его в гости. Внизу была приписка Екатерины Ива­новны. Подумав, Старцев поехал к Туркиным. У них все было по-прежнему. Иван Петрович встретил его теми же шутками, Вера Иосифовна, сильно постаревшая, с белыми волосами, так же манерно кокетничала.

«А Котик? Она похудела, побледнела, стала красивее и стройнее; но уже это была Екатерина Ивановна, а не Котик; уже не было прежней свежести и выражения детской наивности… И теперь она ему нравилась, очень нравилась, но чего-то уже недоставало в ней, или что-то было лиш­нее,— он и сам не мог бы сказать, что именно, но что-то уже мешало ему чувствовать, как прежде». Пили чай, потом Вера Иосифовна читала свой новый роман. Старцев скучал. «Недурственно»,— глубокомысленно произ­нес Иван Петрович, когда чтение закончилось. Затем Котик долго и шумно играла, и все, как прежде, хвалили и восхищались ею. «А хорошо, что я на ней не женился»,— подумал Старцев.

Екатерина Ивановна сама предложила ему пойти в сад. Они сидели рядом на той же старой скамье и вспоминали прошлое. В душе Старцева затеплился огонек. Котик разочаровалась в своем таланте и с воодушевлением говорила о его работе, о том, какое это счастье «… помогать страдальцам, служить народу». Тут он вспомнил про мятые бумажки, которые по вечерам с удовольствием доставал из карманов, и огонек в его душе погас. Он встал и направился к дому. «Когда они вошли в дом и Старцев увидел при вечернем освещении ее лицо и грустные, благодарные, испытующие глаза, обращенные на него, то почувствовал беспокой­ство и подумал опять: «А хорошо, что я тогда не женился».

В передней, провожая его, Иван Петрович сказал: «Вы не имеете ника­кого римского права уезжать без ужина… Это с вашей стороны весьма пер­пендикулярно. А ну-ка, изобрази!»- обратился он к Паве. Пава, уже не мальчик, а молодой человек с усами, встал в позу и воскликнул: «Умри, несчастная!» «Все это раздражало Старцев. По дороге домой он подумал: «Если самые талантливые люди во всем городе так бездарны, то каков же должен быть город».

Больше он у Туркиных не бывал.

«Прошло еще несколько лет». Старцев ожирел настолько, что вынужден был ходить, откинув назад голову. Он стал богат, жаден, одинок и безразличен к людям. Возможно, из-за того, что горло у него заплыло жиром, голос стал тонким и резким. Характер тоже изменился к худшему. В городе у него огром­ная практика, он приобрел имение и два дома, но собирался купить еще один, третий. И когда ему в Обществе взаимного кредита сообщают о том, что про­дается какой-то дом, он идет туда, бесцеремонно проходит через все комнаты, не обращая внимания на испуганных женщин и детей, тычет палкой в двери и спрашивает: «Это кабинет? Это спальня? А тут что?»

В городе Старцева стали звать уже просто Ионычем. Его боятся и не любят. Он часто бывает в клубе — играет в вист, ужинает. И когда кто-то упоминает при нем Туркиных, он спрашивает: «Это вы при каких Туркиных? Это про тех, что дочка играет на фортепьянах?» Вот и все, что можно сказать про него».

А Туркины? У них все, как было. Иван Петрович по-прежнему острит и рассказывает анекдоты, Вера Иосифовна все с той же «сердечной про­стотой» читает гостям свои романы, а Котик каждый день по четыре часа играет на рояле. Она постарела, стала прихварывать и каждую осень уезжа­ет с матерью в Крым. Иван Петрович, провожая их на вокзале, утирает слезы, машет платком и кричит: «Прощайте пожалуйста!»