Именины Наташи Ростовой. «Война и мир» — одна из тех книг, которую нельзя забыть. «Когда вы стоите и ждете, что вот-вот лопнет эта натянутая струна, когда все ждут неминуемого переворота — надо как можно теснее и больше народа взяться рука с рукой, чтобы противостоять общей катастрофе», — говорит  Толстой в этом романе.

В самом названии книги — вся жизнь человеческая. А еще « Война и мир » — модель устройства мира, вселенной, поэтому и появляется в IV части романа (сон Пьера Безухова) символ этого мира — глобус-шар. «Глобус этот был живой, колеблю­щийся шар, не имеющий размеров». Вся поверхность его со­стояла из капель, плотно сжатых между собой. Капли двигались, перемещались, то сливаясь, то разделяясь. Каж­дая стремилась разлиться, захватить наибольшее пространст­во, но и другие, сжимаясь, иногда уничтожали друг друга, иногда сливались воедино. «Вот жизнь, — сказал старичок учитель», когда-то учивший Пьера географии. «Как это все просто и ясно, — подумал Пьер, — как я не мог знать этого пре­жде».

«Как это все просто и ясно», — повторяем мы, перечитывая полюбившиеся страницы романа. И эти страницы, как капли на поверхности глобуса, соединяясь с другими, составляют часть единого целого. Так, эпизод за эпизодом мы продвигаем­ся к бесконечному и вечному, что есть жизнь человека. Но пи­сатель Толстой не был бы философом Толстым, если бы не показал нам полярные стороны бытия: жизнь, в которой пре­обладает форма, и жизнь, вмещающая всю полноту содержа­ния. Именно с этих толстовских представлений о жизни и рассмотрим эпизод именин в доме Ростовых.

Курьезный и нелепый случай с медведем и квартальным вызовет в доме Ростовых у одних добродушный смех (у графа Ростова), у других — любопытство (преимущественно у моло­дежи), а кто и с отеческой ноткой (Марья Дмитриевна) грозно пожурит бедного Пьера: «Хорош, нечего сказать! Хорош маль­чик! Отец на одре лежит, а он забавляется, квартального на медведя верхом сажает. Стыдно, батюшка, стыдно! Лучше бы на войну шел». Ох, больше бы таких грозных наставлений на­шему Пьеру, может быть, и не было бы непростительных оши­бок в его жизни. Интересен и сам образ тетушки — графини Марьи Дмитриевны. Она « всегда говорила по-русски», не при­знавая светских условностей; надо заметить, французская речь в доме Ростовых звучит гораздо реже, чем в петербург­ской гостиной (или почти не звучит). И то, как почтительно все встали перед пей, отнюдь не фальшивый обряд вежливости перед «никому не нужной тетушкой» Шерер, а естественное желание выразить уважение почтенной даме.

Таково старшее поколение Ростовых, живущих в согласии с движениями души. А каково же младшее? Всех представил здесь Толстой: Веру, Николая, Наташу, Петю, родственницу Соню, друга Бориса, не обошел вниманием и будущего мужа Веры — Берга.

Об этой паре хочется рассказать отдельно. «Старшая, Вера, была хороша, была неглупа, училась прекрасно… голос у нее был приятный…» Вера слишком «умна» для этого семейства, но ум ее обнаруживает свою ущербность, когда соприкасается с эмоционально-душевной стихией этого дома. От нее веет хо­лодом и непомерным высокомерием, недаром она станет же­ной Берга — именно ему она под стать, этому наивному эгоцентрику. «Спокойно и учтиво» размышлял Берг о преиму­ществе пехоты против кавалерии, не замечая «ни насмешки, ни равнодушия» окружающих. Вполне серьезно, совсем в духе полковника Скалозуба, мечтал о вакансиях, полученных за счет убитых на войне. «Ну, батюшка, вы и в пехоте, и в кава­лерии везде пойдете в ход; это я вам предрекаю, — сказал Шиншин, трепля его по плечу».

Берг и Вера, увы, несут в себе шаблоны салонной противоес­тественной жизни. Они не имеют собственной жизненной про­граммы, довольствуются заимствованной на стороне. Противоестественно также будет их желание не иметь детей:

«— Одно только, чтоб у нас не было так скоро детей…

— Да, — отвечала Вера, — я совсем этого не желаю. Надо жить для общества».

В этом их обоюдном согласии (тогда как для Толстого лю­бовь к детям есть одно из самых естественных свойств челове­ка) — какая-то машинная расчетливость, неприкрытый эгоизм. Так и пройдут они по жизни, извращая подлинное че­ловеческое бытие. Да, прав был старый граф, говоря: «Что гре­ха таить… Графинюшка мудрила с Верой…» Вот и «намудрила», что младшая дочь в день своих именин порази­тельно честно и открыто заявит: «Ты этого никогда не пой­мешь… потому что ты никогда никого не любила; у тебя сердца нет». Этой тринадцатилетней девочке уже дано понять душев­ную пустоту старшей сестры.

«Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая де­вочка» — такой мы впервые видим Наташу. И с ее образом вхо­дит в роман тема «живой жизни». Переполненная оптимизмом, она стремится везде поспеть: утешить Соню, по-детски наивно объясниться в любви к Борису, поспорить о сорте мороженого, спеть с Николаем романс «Ключ», станце­вать с Пьером. Толстой пишет, что «сущность ее жизни — лю­бовь» . В ней и соединились самые ценные качества человека: любовь, поэзия, жизнь. Конечно, мы не верим ей, когда она «на полном серьезе» говорит Борису: «Навсегда… До самой смерти». «И, взяв его под руку, она со счастливым лицом тихо пошла с ним рядом в диванную».

«Умна она?» — спросит впоследствии Пьера княжна Ма­рья. Пьер задумался. «Я думаю, нет, — сказал он, — а впрочем — да».

Она не удостаивает быть умной. Поразительно! То есть, она изначально отдается бессознательному следованию жизни, не снисходя до размышлений о своем месте в ней. Вот Вера и Берг находят свое место — «жить ради общества». Все действия На­таши определены требованием ее натуры, а не рациональным выбором, поэтому она не просто участник определенной част­ной жизни, ибо она принадлежит не одному семейному кругу, а миру всеобщего движения. И может быть, и ее имел в виду Толстой, говоря об исторических персонажах романа: «Только одна бессознательная деятельность приносит плоды, и чело­век, играющий роль в историческом событии, никогда не по­нимает его значения. Ежели он пытается понять его, он поражается бесплодностью».

Наташа и не пытается понять свою роль, тем самым уже оп­ределила ее для себя и для других. «Весь мир разделен для меня на две половины: одна — она и там все — счастье, надеж­да, свет; другая половина — все, где ее нет, там все уныние и темнота», — скажет князь Андрей четыре года спустя. Но пока она сидит за именинным столом, смотрит на Бориса по-детски влюбленным взглядом. «Этот же самый взгляд ее иногда обращался на Пьера, и ему под взглядом этой смешной, оживленной девочки хотелось смеяться, не зная чему».

Так и обнаруживает себя Наташа в бессознательном движе­нии, и мы видим ее натуральность, то качество, которое соста­вит неизменное свойство ее жизни. Между Наташей-девочкой, с ее импульсивным порывом навстречу всему живому, между Наташей-девушкой, восхищенной глу­бокой красотой лунной ночи в Отрадном, и Наташей-матерыо, «с радостным лицом» показывающей пеленку с желтым пят­ном, нет существенного различия, ибо и то, и другое натураль­но, не фальшиво. Радость матери при здоровье ребенка так же поэтична, как и первый поцелуй, как и восторг перед необо­зримостью и неохватностью жизни.