Гротеск в повести Н.В. Гоголя «Нос». «Гротеск — древнейший художественный прием, основанный, как и гипербола, на преувеличении, заострении качеств и свойств людей, предметов, явлений природы и фактов общественной жизни» — так объясняет понятие гротеска большая школьная энциклопедия литера­туры. Однако не всякое преувеличение является гротеском. Здесь оно имеет особый характер: изображаемое абсолютно фантастично, нере­ально, неправдоподобно и ни в каком случае не возможно в настоящей жизни.

Сам термин «гротеск» появился еще в XV в. для обозначения необыч­ного типа художественной образности. Наряду с гиперболой, гротеск широко использовался в различных мифах, легендах и сказках (например, можно вспомнить такого сказочного героя, как Кощей Бессмертный).

Эффект гротескных образов усиливается тем, что они обычно по­казываются наравне с обычными, реальными событиями.

Если говорить о повести Н.В. Гоголя «Нос», то здесь также наблю­дается сочетание абсурдной фантасмагоричной истории с исчезновени­ем носа и будничной реальности Петербурга. Гоголевский образ Петер­бурга качественно отличается от тех, что были созданы, например, Пуш­киным или Достоевским. Так же как и для них, для Гоголя это не просто город — это образ-символ; но гоголевский Петербург — это средоточие какой-то невероятной силы, здесь случаются загадочные происшествия; город полнится слухами, легендами, мифами.

Для изображения Петербурга Гоголь использует такой прием, как синекдоха — перенесение признаков целого на его часть. Таким образом, достаточно сказать о мундире, шинели, усах, бакенбардах — или носе — чтобы дать исчерпывающее представление о том или ином человеке. Человек в городе обезличивается, теряет индивидуальность, становится частью толпы, которая воспринимает окружающих «по-чиновничьи» — в соответствии с их должностью.

Думается, Гоголь недаром сделал местом действия повести «Нос» Петербург. Г1о его мнению, только здесь могли «произойти» обозначен­ные события, только в Петербурге за чином не видят самого человека. Гоголь довел ситуацию до абсурда — нос оказался чиновником пятого класса, и окружающие, несмотря на очевидность его «нечеловеческой» природы, ведут себя с ним как с нормальным человеком, соответствен­но его статусу. Да и сам Ковалев — хозяин сбежавшего носа — ведет себя точно так же. «По шляпе с плюмажем можно было заключить, что он [нос] считался в ранге статского советника», и Ковалева именно это удивляет больше всего.

Гоголь построил свой сюжет таким образом, что это невероятное событие – внезапное исчезновение с лица носа и дальнейшее его появ- лсние на улице в виде статского советника — либо не удивляет персона­жей вовсе, либо удивляет, но не тем, чем должно, по логике вещей. На­пример, почтенный седой чиновник из газетной экспедиции выслуши­вает просьбу Ковалева абсолютно равнодушно, так же как он принима­ет объявления о продаже дачи или дворовой девки. Единственное, что вызывает его любопытство (даже не интерес!), это то, как выглядит те­перь место прежнего расположения носа — «совершенно гладкое, как будто бы только что выпеченный блин». Квартальный, который возвра­щал Ковалеву его нос, также не увидел в этой ситуации ничего странного и даже по привычке просил у того денег.

А что же Ковалев? Его волнует отнюдь не то, что без носа, в прин­ципе, он должен быть лишен возможности дышать, и первым делом майор бежит не к врачу, а к обер-полицмейстеру. Он беспокоится толь­ко о том, как же он теперь появится в обществе; на протяжении пове­сти очень часто встречаются сцены, когда майор заглядывается на сим­патичных девушек. Благодаря небольшой авторской характеристике мы знаем, что он сейчас занимается выбором себе невесты. К тому же у него есть «очень хорошие знакомые» — статская советница Чехтарева, штаб-офицерша Пелагея Григорьевна Подточина, очевидно, обеспечи­вающие ему полезные связи. При попытке объясниться с носом в Ка­занском соборе Ковалев дает понять, почему данная ситуация недопу­стима для него: «Какой-нибудь торговке, которая продает на Воскре­сенском мосту очищенные апельсины, можно сидеть без носа; но, имея в виду получить…притом будучи во многих домах знаком с дамами…». Несомненно, это преувеличение, чтобы показать читателю, что же яв­ляется реальной ценностью для петербургского чиновника.

Нос ведет себя так, как и подобает «значительному лицу» в чине статского советника: делает визиты, молится в Казанском соборе «с выражением величайшей набожности», заезжает в департамент, собира­ется по чужому паспорту уехать в Ригу. Никого не интересует, откуда он взялся. Все видят в нем не только человека, но и важного чиновника. Интересно, что сам Ковалев, несмотря на свои старания его разоблачить, со страхом подходит к нему в Казанском соборе и вообще относится к нему как к человеку. Так, например, нос молится, спрятав «лицо свое в большой стоячий воротник». Очень показательна также ситуация, ког­да Ковалев решает, куда же ему жаловаться: «…искать… удовлетворения по начальству того места, при котором нос объявил себя служащим, было бы безрассудно,…для этого человека ничего не было священного и он мог также солгать и в этом случае…».

Гротеск в повести заключается еще и в неожиданности и, можно сказать, несуразности. С первой же строчки произведения мы видим четкое обозначение даты: «Марта 25 числа» — это сразу не предпола­гает никакой фантастики. И тут же — пропавший нос. Произошла ка­кая-то резкая деформация обыденности, доведение ее до полной не­реальности. Несуразица же заключается в столь же резком изменении размеров носа. Если на первых страницах он обнаруживается цирюль­ником Иваном Яковлевичем в пироге (т.е. имеет размер, вполне соот­ветствующий человеческому носу), то в тот момент, когда его впервые видит майор Ковалев, нос одет в мундир, замшевые панталоны, шляпу и даже имеет при себе шпагу — а значит, ростом он с обычного мужчи­ну. Последнее появление носа в повести — и он опять маленький. Квар­тальный приносит его завернутым в бумажку. Гоголю неважно было, почему вдруг нос вырос до человеческих размеров, неважно и почему он опять уменьшился. Центральным моментом повести является как раз тот период, когда нос воспринимался как нормальный человек.

Сюжет повести условен, сама идея — нелепа, но именно в этом и состоит гротеск Гоголя и, несмотря на это, является довольно реалистич­ным. Чернышевский говорил, что подлинный реализм возможен лишь при изображении жизни в «формах самой жизни». Гоголь необычайно раздвинул границы условности и показал, что эта условность замечатель­но служит познанию жизни. Если в этом нелепом обществе все опреде­ляется чином, то почему же нельзя эту фантастически-нелепую органи­зацию жизни воспроизвести в фантастическом сюжете? Гоголь показы­вает, что не только можно, но и вполне целесообразно. И таким образом формы искусства в конечном счете отражают формы жизни.