Гражданственность поэзии. В целом поэзия Блока воспринимается как на редкость от­кровенная и искренняя лирическая исповедь, раскрывающая душевный мир человека, потрясенного предельно обострив­шимися в его эпоху общественно-историческими противоре­чиями. Связующим началом этой поэзии, точкой притяжения ее различных и многообразных тем служит образ самого поэта (или, точнее сказать, «лирического героя»), от лица которого идет лирическая исповедь. Блок открыто и прямо, как редко кто до него, утверждал в поэзии свою литературную личность, свое «Я». Он сам охарактеризовал все свои стихи как растя­нувшийся на много лет «дневник его жизни». Но великий ли­рический поэт, говоря о себе и о своем, всегда говорит за всех и об общем. Потому что истинный поэт — всегда «эхо мира, а не только нянька своей души», по крылатому выражению М.

Горького. Поэзия Александра Блока потому и приобрела такое мощное и широкое звучание, что этот лирик, сумев почувство­вать и воплотить в своем творчестве главное и решающее в жизни века — ту борьбу нового со старым, которая составила основное содержание исторического процесса, обрел право го­ворить уже не только от своего имени, но от лица всего своего поколения, от лица тех, кого он назвал «детьми страшных лет России»:

Рожденные в года глухие Пути не помнят своего.

Мы — дети страшных лет России – Забыть не в силах ничего.

Испепеляющие годы!

Безумья ль в вас, надежды ль весть?

От дней войны, от дней свободы —

Кровавый отсвет в лицах есть.

Время, история, буря века, бушевавшая вокруг Блока, — вот та среда, в которой рождалась его великая поэзия, и реаль­ная русская жизнь предреволюционных лет всегда просвечи­вает сквозь ее сюжеты, символы и метафоры. Поэтому глубоко прав был Блок, когда однажды, выступая перед публикой со своими стихами, в ответ на просьбу прочесть «о России» он сказал: «Это всё — о России».

Путь «среди революций», пройденный Александром Бло­ком, был отнюдь не легким и не гладким.

Идут часы, и дни, и годы

Хочу стряхнуть какой-то сон,

Взглянуть в лицо людей, природы.

Рассеять сумерки времен, —

писал Блок, и именно это составляло суть и пафос его напря­женных идейных и художественных исканий. Сумерки того времени, когда он жил и писал, порой, бесспорно, затемняли его зрение. Но вместе с тем сама жизнь властно переучивала поэта, вела его за собой и помогала ему стряхнуть с себя тяго­тившие его «сны».

В юношеской лирике Блока («Стихи о Прекрасной Даме») все овеяно атмосферой мистической тайны и совершающегося чуда. Все в этой лирике «робко и темно», зыбко и туманно, подчас неуловимо, только «намек» весенней песни, только клочок светлого неба, какие-то отблески, какие-то «клики»… И все это — знаки «нездешних надежд» на вселенское «непо­стижное чудо», на явление Вечной Девы, Прекрасной Дамы, «величавой Вечной Жены», «Девы — Зари-Купины», в образе которой для Блока (как и для Вл. Соловьева) воплощалось не­кое всеединое божественное начало, долженствующее «спасти мир» и возродить человечество к новой, идеально-совершен­ной жизни.

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо –

Все в облике одном предчувствую Тебя.

Весь горизонт в огне — и ясен нестерпимо.

И молча жду, — тоскуя и любя…

Вхожу я в темные храмы,

Совершаю бедный обряд.

Там жду я Прекрасной Дамы

В мерцанье красных лампад…

Эта тема ожидания и предчувствия каких-то чудесных пе­ремен — господствующая в юношеской лирике Блока. Поэт уже и тогда чувствовал неясную тревогу, ловил ее «знаки», уже и тогда замечал, что вокруг него ширится и растет «буря жизни» (знаменательно в этом смысле стихотворение «Гамаюн, птица вещая»), но еще страшился этой бури и пытался ук­рыться от нее в идеальный мир своей мечты и фантазии, где нет ни человеческих слез, ни мук, ни крови, а только музыка, розы, лазурь, «улыбки, сказки и сны». Наиболее существенно то, что в интимный лирический мир Блока с каждым годом все более настойчиво врывались впечатления социальной дейст­вительности. Мирные деревенские пейзажи, на фоне которых развертывался мистический роман поэта с его Прекрасной Да­мой, вытесняются резко очерченными, часто фантасмагориче­скими картинами большого города (точнее сказать — Петербурга). И вот что особенно знаменательно: как только поэт стал внимательней, пристальней вглядываться в окру­жавшую его реальную жизнь, ему открылись ее чудовищные контрасты и непримиримые противоречия — голод голодных и сытость сытых, и в нем громко заговорила совесть.

Стихотворение «Фабрика», написанное в конце 1903 года, может рассматриваться как точка поворота на творческом пути молодого Блока. В образе кого-то «неподвижного» и «черного» поэт, впервые непосредственно обратившись к со­циальной теме, попытался выразить свое, тогда еще смутное, представление о «правопорядке», обрекающем человека на «томления рабьих трудов».

Революция 1905 года была глубоко пережита Блоком и сыг­рала громадную, можно сказать, решающую роль в его жизни и судьбе. Она вывела поэта из состояния уединения и созерца­тельности, в котором он долго пребывал, показала ему лицо быстро меняющейся жизни, пробудила в нем чувство кровной связи с народом и сознание общественной ответственности за свое писательское дело. На смену мистическим видениям в та­инственных храмах приходят реальные, неприкрашенные картины человеческого горя:

Мы встретились с тобою в храме

И жили в радостном саду,

Но вот зловонными дворами

Пошли к проклятью и труду.

Мы миновали все ворота

И в каждом видели окне,

Как тяжело лежит работа

На каждой согнутой спине…

Внимание Блока все больше привлекают «новые люди», поднимающиеся на арену истории «из тьмы погребов», — лю­ди-труженики, творцы завтрашнего дня. В поэте просыпается чувство общественной активности. Сам он ищет гражданской отваги, «отважной красоты» и гневно обличает тех, кто остает­ся слей и глух к запросам жизни:

Я вижу, ваши девы слепы,

У юношей безогнен взор.

Назад! Во мглу! В глухие склепы!

Вам нужен бич, а не топор!

Блок не щадит и самого себя — за то, что и ему не хватает от­ваги, за то, что, искренне скорбя о нищих и бедных, он и хочет и не смеет «убить»:

Отомстить малодушным, кто жил без огня,

Кто так унижал мой народ и меня!

Кто запер свободных и сильных в тюрьму.

Кто долго не верил огню моему.

Кто хочет за деньги лишить меня дня,

Собачью покорность купить у меня…