«Гой ты, Русь, моя родная…» . Россия была не только самой сильной, может быть, единственной, сильной любовью Есенина. Рос­сия была тем цементирующим раствором, на кото­ром Есенин замесил свою эстетику. Вне России не было ничего: ни стихов, ни жизни, ни любви, ни сла­вы. В ней все, без нее — ничего. Женщины, дети, дом, друзья — все это можно было «отдать другому». Все­ми обычными человеческими привязанностями пос­тупиться, от всего отказаться. Только не от нее — тогда начнется хаос. Словом, вне России Есенин не мыслил себя никогда, но сначала чувство родины было почти неосознанным, детским и безмятежным, счастливым врожденной причастностью к ее корням и истокам, — к ее природе. Оно было почти животным в своей «не­изреченности» :

Там, где капустные грядки

Красной водой поливает восход,

Кленочек маленький матке

Зеленое вымя сосет.

Кленовый шатер кажется лирическому герою са­мой надежной защитой, под его раскидистой кроной он чувствует себя в безопасности, ничего вкуснее кле­нового молока не знает. Но вот он раздвинул стены «зеленой избы» и шагнул. Не шагнул — побежал, под­ставляя лицо черемуховому снегу, яблоневой вьюге:

Сыпь ты, черемуха, снегом,

Пойте вы, птахи, в лесу.

По полю зыбистым бегом

Пеной я цвет разнесу.

И пошел, и повел нас по изумительной в своей простоте земле, и открылась ширь у земли, а в есе­нинской поэзии появился пейзаж.

За неполные два года «творческого неугомона» (1917—1919) Сергей Есенин, почти перестав писать ли­рику, создал цикл революционных поэм: «Певущий зов», «Отгарь», «Октоих», «Пришествие», «Преобра­жение», Сельский часослов», «Иорданская голубка», «Пантократор». Эти поэмы — произведения остро злободневные, отражающие отношение Сергея Есени­на к революционным событиям, •— отливы и прили­вы его очарований и разочарований, с незапрограм- мированной точностью дневника.

Во всем цикле чувствуется какой-то определенный конфликт, который является отражением конфликта личного — той внутренней борьбы, которая происхо­дит в душе самого Есенина, жаждущего принять и «обожить» новорожденный мир и не умеющего со­вместить идеальные представления о революционном его преображении с реальной действительностью. «Учусь постигнуть в каждом миге / Коммуной вздыб­ленную Русь». Перестав понимать, «куда несет нас рок событий», а непонимание для Есенина, с его здра­вым крестьянским смыслом, с его проницательным умом, было мучительным, столь мучительным, что он, как за спасательный круг, ухватился за «начала», за ту крепь, над которой еще так недавно иронизиро­вал, за те кровные узы, какими был связан, — и с рус­ской деревней, и с русским «равнинным мужиком».

Вот то единственное стихотворение-манифест, ка­кое он все-таки написал, несмотря на душевную смуту, в переломном 1920 г.: «Я последний поэт деревни, / Скромен в песнях дощатый мост. / За прощальной стою обедней / Кадящих листвою берез».