ГОБСЕК . В один из зимних вечеров 1829—1830 года в салоне виконтессы де Гран- лье, одной из самых знатных и богатых дам в аристократическом предместье Сен-Жермен, до часу ночи засиделись два гостя. После того как один из них, красивый молодой граф Эрнест де Ресто, уехал, в салоне остались го­спожа де Гранлье, её семнадцатилетняя дочь Камилла, брат виконтессы и молодой стряпчий Дервиль, её поверенный в делах, «человек высокой честности, знающий, скромный и с хорошими манерами». Он помог хозяй­ке дома вернуть имущество, конфискованное во время Революции, после чего стал другом семейства де Гранлье и приобрел популярность как юрист, пользуясь уважением в лучших домах Парижа.

За несколько дней до описываемого вечера Дервиль встретил на балу мадемуазель де Гранлье и догадался, что она влюблена в графа де Ресто. С этого дня у Дервиля и Камиллы появилась общая тайна, а девушка на­чала выказывать стряпчему большее дружелюбие, поняв, что Дервиль одо­бряет ее увлечение Эрнестом.

Пока дядя Камиллы и Дервиль играли в карты, виконтесса де Гранлье подошла к дочери и сделала ей замечание, что если та и дальше будет так откровенно оказывать знаки внимания графу де Ресто, то виконтессе при­дется отказать ему от дома. Причиной тому — мать молодого графа, особа низкого происхождения (её отцом был хлеботорговец Горио). Хотя сейчас она ведет себя безупречно, но в молодости вызвала много пересудов: она промотала состояние своей семьи на любовника, оставив детей без гроша. Так как граф Эрнест де Ресто беден, то пока жива его мать, родители ни в одном порядочном семействе не согласятся на брак дочери с ним, тем более он не пара Камилле де Гранлье.

Господин Дервиль, симпатизируя влюбленным, поспешил помочь Ка­милле и вмешался в разговор, желая объяснить виконтессе истинное по­ложение графа Эрнеста де Ресто. Вначале он сообщил, что этот вечер на­помнил ему об одной романической истории. Когда Дервиль был студентом-правоведом последнего курса, ему пришлось четыре года прожить в дешёвом пансионе на улице де Грэ. В этом мрачном, сыром доме, бывшем некогда монастырской гостиницей, не было двора, все окна выходили на улицу, а расположение комнат напоминало устройство монашеских келий: дверь каждой комнаты выходила в длинный полутемный коридор с малень­кими окошками. Там он и познакомился с соседом, ростовщиком, носившим странную фамилию Гобсек (в переводе с голландского — живоглот), причем дом и жилец были под стать друг другу, «совсем как скала и прилепившая­ся к ней устрица».

Возраст Гобсека был загадкой: уже тогда это был глубокий старик, но Дервиль не мог понять, «состарился ли он до времени или же хорошо со­хранился и останется моложавым на веки вечные». Внешность ростовщика привлекала внимание своей необычностью: желтоватая бледность его лица «напоминала цвет серебра, с которого слезла позолота» (по этой причине Дервиль назвал лицо Гобсека «лунным ликом»); волосы старика, совершен­но прямые, всегда аккуратно причесанные, выглядели пепельно-серыми из-за сильной проседи. «Черты лица, неподвижные, бесстрастные, как у Та- лейрана, казались отлитыми из бронзы. Глаза, маленькие и желтые, словно у хорька, и почти без ресниц, не выносили яркого света, поэтому он защищал их большим козырьком потрепанного картуза. Острый кончик длинного носа, изрытый оспинами, походил на буравчик, а губы были тонкие, как у алхимиков и древних стариков на картинах Рембрандта».

Жилище старого ростовщика было ему под стать: «Все в его комнате было потерто и опрятно, начиная от зеленого сукна на письменном столе до коврика перед кроватью, совсем как в холодной обители одинокой старой девы, которая весь день наводит чистоту и натирает мебель воском». Иной раз Дервиль даже спрашивал себя с иронией, какого пола Гобсек, ведь «если все ростовщики похожи на него, то они, верно, принадлежат к разряду бес­полых».

Единственным человеком в пансионе, с которым старик поддерживал отношения, был Дервиль, вызвавший его доверие своей несомненной по­рядочностью (старый ростовщик отлично разбирался в людях), да и по причине безденежья образ жизни молодого стряпчего во многом походил на образ жизни старика. Гобсек заглядывал к нему попросить огонька, взять почитать книгу или газету, иногда по вечерам беседовал с юношей, если был в хорошем расположении духа. Беседовал Гобсек «тихо, мягко, никогда не горячился», а «во время разговора вдруг умолкал, выжидая, пока не стихнет шум проезжающего под окнами экипажа, так как не желал напрягать голос», тонкий и писклявый, «похожий на звук флейты в руках неумелого музы­канта». Смеялся он беззвучно. Если к вечеру «человек-вексель» бывал до­волен истекшим днем, то «потирал себе руки, а из глубоких морщин, бороз­дивших его лицо, как будто поднимался дымок веселости», но всё равно всегда, даже в минуты самой большой радости, он говорил односложно и со­хранял сдержанность.

Жизнь Гобсека протекала однообразно и размеренно. «Это был какой-то человек-автомат, которого заводили ежедневно». По утрам он сам варил себе кофе, обед ему приносили, старуха-привратница приходила убирать его комнату строго в установленный час. «Он берег жизненную энергию, по­давляя в себе все человеческие чувства. И жизнь его протекала также бес­шумно, как сыплется струйкой песок в старинных песочных часах».

Никто ничего не знал о прошлом Гобсека, не мог бы ответить, были ли у него родные, беден он или богат. «Он сам взыскивал по векселям и бегал для этого по всему Парижу на тонких, сухопарых, как у оленя, ногах». Ког­да однажды золотая монета выпала у поставщика из жилетного кармана, жилец, который спускался по лестнице вслед, поднял её и протянул вла­дельцу. «Это не моя! — воскликнул тот, замахав рукой,— Золото! У меня? Да разве я стал бы так жить, будь я богат!»

Позднее, когда Гобсек поручил Дервилю вести все свои дела, тот узнал, что ко времени их знакомства старику было почти семьдесят шесть лет. Он родился в 1740 году, в предместье Антверпена; мать у него была еврейка, отец — голландец. В детстве мать пристроила его юнгой на корабль, и в десятилетнем возрасте он попал в голландские колонии Индии, где и ски­тался двадцать лет, пережив суровые испытания голодных дней, романти­ческие приключения и смертельные опасности, разочарования в любви и неожиданные удачи, богатство, разорение и вновь нажитое состояние. Он все перепробовал, чтобы разбогатеть, даже пытался разыскать золото, за­рытое племенем дикарей где-то в окрестностях Буэнос-Айреса, имел отно­шение ко всем перипетиям войны за независимость Соединенных Штатов, но почти никогда не рассказывал о своих приключениях.

Был ли Гобсек верующим человеком? «Он казался скорее равнодушным к вопросам религии, чем неверующим. Если человечность, общение между людьми считать своего рода религией, то Гобсека можно было назвать атеи­стом».

Этот странный человек больше ни разу не пожелал увидеть свою родню, потому что «он ненавидел своих наследников и даже мысли не допускал, что кто-либо завладеет его состоянием после его смерти».

«О чем думает это существо? Знает ли оно, что есть в мире бог, чувства, любовь, счастье?» — спрашивал себя юноша, жалея старика, точно тот был тяжело болен, и не находил ответа на свой вопрос. Дервиль настолько за­интересовался странным соседом, что поставил себе целью изучить его, и должен был, к стыду своему, признаться, что душа старика «оставалась тайной за семью замками».

Однажды вечером стряпчий зашел к своему соседу, в насмешку или по контрасту прозванному его жертвами «папашей Гобсеком». Тот, по обыкно­вению, сидел в глубоком кресле, «неподвижный, как статуя, вперив глаза в выступ камина, словно перечитывал свои учетные квитанции и расписки. Коптящая лампа на зеленой облезлой подставке бросала свет на его лицо, но от этого оно нисколько не оживлялось красками, а казалось еще бледнее». Впервые за время знакомства Дервиль заговорил с ним о деньгах. Неожи­данно старик начал рассуждать о жизни и людях.

Жизненная философия Гобсека такова: на земле нет ничего прочного, есть только условности, и в каждой стране они различны. То, что в Европе вызывает восторг, в Азии карается. Поэтому его принципы менялись сооб­разно обстоятельствам, незыблемым оставалось одно-единственное чувство, вложенное в человека самой природой,— инстинкт самосохранения. Что касается нравов, человек везде одинаков: везде идет борьба между бедными и богатыми, «так лучше уж самому давить, чем позволять, чтобы другие тебя давили». Из всех земных благ достаточно надежным он признавал только одно — золото, так как в нем «сосредоточены все силы человечества». Люди живут в погоне за удовольствиями, которые истощают силы человека, хотя безумцы могут находить свое счастье в карточной игре, дураки — в мечтах о любви, олухи — в развлечениях, простофили могут воображать, что они приносят пользу ближнему. Выше всех наслаждений Гобсек поставил тще­славие, которое может питать опять-таки только золото. Чтобы осуществить свои желания, человеку нужно время, нужны усилия и материальные воз­можности. «В золоте все содержится в зародыше, и оно все дает в действи­тельности». Рассуждая о счастье, старик пришел к выводу, что это или «сильные волнения, подтачивающие нашу жизнь, или размеренные занятия, которые превращают ее в некое подобие хорошо отрегулированного англий­ского механизма», а выше этого счастья стоит стремление проникнуть в тайны природы и следующие за этим успехи в науке.

Богатство сейчас дает Гобсеку все перечисленное: и спокойствие, и страсть, и успехи в науке. Человеческие страсти, распаленные столкновением инте­ресов в обществе, проходят перед ним, он же развлекается, используя меха­низм своей власти над людьми: ведь миром правит золото, а золотом владеет ростовщик. Живет он при этом в спокойствии, заменяя научную любознатель­ность интересом к побудительным причинам человеческих поступков. Гобсек признался, что его счастье «состоит в упражнении своих способностей при­менительно к житейской действительности». «Я владею миром, не утомляя себя, а мир не имеет надо мною ни малейшей власти».

В качестве примера он рассказал Дервилю о том, как утром этого дня взыскивал долги по двум векселям. По первому векселю получил тысячу франков очень красивый и модно одетый молодой человек, а выдала финан­совый документ женщина, одна из самых прелестных парижанок, жена бога­того графа. Обычно светские дамы «до того боятся семейных скандалов в случае протеста; векселя, что готовы бывают расплатиться собственной своей особой, коли не могут заплатить деньгами». Гобсеку захотелось узнать, что за этим скрывается: глупость, опрометчивость, любовь или сострадание.

Графиня вернулась с бала в три часа утра, поэтому приняла ростовщика только после полудня, но по сладкому голоску горничной тот сразу понял, что хозяйке заплатить нечем. Проходя по богатому графскому дому, Гобсек нарочно вытер ноги о ковёр, так как любит «пачкать грязными башмаками ковры у богатых людей — не из мелкого самолюбия, а чтобы дать почув­ствовать когтистую лапу неотвратимости», ведь он появляется, «как воз­мездие, как укор совести».

Художник дорого бы дал, чтобы побыть хоть несколько минут в спальне прекрасной должницы в это утро. «Раскрытая постель была смята, и бес­порядок ее говорил о тревожном сне. Складки занавесей у кровати дышали сладострастной негой, сбитая простыня на голубом шелковом пуховике, смятая подушка, резко белевшая на этом лазурном фоне кружевными свои­ми оборками, казалось, еще сохраняли неясный отпечаток дивных форм, дразнивший воображение… По всей комнате раскиданы были цветы, брил­лианты, перчатки, букет, пояс и прочие принадлежности бального наряда. Пахло какими-то тонкими духами. Во всем была красота, лишенная гармо­нии, роскошь и беспорядок». Графиня была великолепна, глаза ее сверкали, природная энергия била в ней ключом; эта женщина так понравилась ро­стовщику, что его холодное сердце забилось часто, «…а значит, я уже по­лучил плату»,— резюмировал он. Она попросила отсрочить платеж, тот согласился, но только до полудня следующего дня, а мысленно Гобсек в это время говорил ей: «Плати за всю эту роскошь, плати за свой титул, плати за свое счастье, за все исключительные преимущества,, которыми ты поль­зуешься».

Внезапно в комнату вошел её муж, и тут Гобсек заметил, что женщина вся дрожит мелкой дрожью. В душе ростовщик смеялся, но ни один мускул на его лице не шевельнулся. Когда граф повернулся спиной к ним, старик вытащил из кармана угол сложенного векселя, и тогда, страшась разобла­чения, графиня без колебаний вручила ему бриллиант, иначе граф мог узнать, что деньги по её векселю получил любовник. В мгновение оценив, что бриллиант стоил более тысячи франков, Гобсек незаметно отдал вексель и вышел.

Во дворе он случайно встретился с тем самым молодым щёголем, кото­рый учел у него вексель графини. Гобсек передал ей через этого белокурого красавчика двести франков (приблизительно настолько дороже суммы долга стоил бриллиант), а сам подумал, что этот «холодный, бездушный игрок, разорится сам, разорит ее, разорит ее мужа, разорит детей, промотав их наследство».

Второй вексель на такую же сумму был подписан некоей Фанни Маль­во, и учел его купец, торгующий полотном, верный кандидат в банкроты, потому что, если человек в поисках денег обращается к ростовщику, такой поступок «изобличает отчаяние, тщетные поиски ссуды у всех банкиров и надвигающийся крах».

Фанни жила на улице Монмартр, в бедном доме; утром Гобсек не застал ее дома, и хотя она оставила для него деньги у привратницы, ему любопыт­но было посмотреть и на эту должницу, поэтому от графини он отправился к ней. Мадемуазель Фанни оказалась молоденькой белошвейкой, одетой просто, но с изяществом парижанки; «у нее была грациозная головка, свежее личико и приветливый вид». В её небольшой квартирке «все сверкало чи­стотой, блестело, как новенький дукат; ни пылинки не было на мебели». Гобсек с первого взгляда понял, что девушка трудится, не разгибая спины, почувствовал атмосферу искренности и душевной чистоты. «От нее веяло чем-то хорошим, по-настоящему добродетельным», и старику даже захоте­лось «предложить ей денег взаймы всего лишь из двенадцати процентов». Но он сдержал свой порыв, ведь ему «частенько приходилось наблюдать, что если самому благодетелю и не вредит благодеяние, то для того, кому оно оказано, подобная милость бывает гибельной».»

Позже, вспоминая Фанни, он подумал, что из нее вышла бы хорошая жена и мать семейства.

Так Дервиль узнал о том, что «папаша Гобсек» развлекается, заглядывая в самые сокровенные уголки человеческого сердца, проникая в чужую жизнь и наблюдая ее без прикрас, и услышал его откровенное признание: «У меня взор, как у господа бога: я читаю в сердцах. От меня ничто не укроется. А разве могут отказать в чем-либо тому, у кого в руках мешок е золотом? Я достаточно богат, чтобы покупать совесть человеческую, управлять все­сильными министрами через их фаворитов… Я могу, если пожелаю, обладать красивейшими женщинами и покупать их нежнейшие ласки».

Гобсек рассказал, что таких, как он, никому не ведомых «властителей судеб» в Париже около десяти человек. Он и его собратья в определенные дни недели встречаются в кафе с символическим названием «Фемида», беседуют, открывают друг другу финансовые тайны. Они владеют секрета­ми всех видных семейств и ведут «черную книгу», куда заносят сведения о государственном кредите, о банках, о торговле. Ростовщики образуют как бы «трибунал священной инквизиции», анализируя поступки состоятельных людей и делая прогнозы на будущее, Причем они поделили сферы влияния: один из них надзирает за судейской средой, другой — за финансовой, тре­тий — за высшим чиновничеством, четвертый — за коммерсантами. Гобсек же выбрал себе самую занятную часть парижского общества: светских людей, золотую молодежь, актеров и художников, игроков, где кипят страсти и рас­цветают пороки. Как и он, его собратья всем насладились, всем пресытились и теперь любят только власть и деньги, причём ради самого обладания ими. Потом он добавил, прижимая палец ко лбу: «Здесь у меня весы, на которых взвешиваются наследства и корыстные интересы всего Парижа. Ну как вам кажется теперь, не таятся ли жгучие наслаждения за этой холодной, застыв­шей маской, так часто удивлявшей вас своей неподвижностью?»

Дервиль признался семье виконтессы: «Этот высохший старикашка вдруг вырос в моих глазах, стал фантастической фигурой, олицетворением власти золота. Жизнь и люди внушали мне в эту минуту ужас».

После разговора с Гобсеком Дервиль вернулся к себе в комнату совер­шенно ошеломленным и долго не мог заснуть. «Да неужели все сводится к деньгам?» — думал он тогда, хотя утром следующего дня вдруг вспомнил о Фанни Мальво, и этот милый девический образ все больше интересовал его, так что позже именно она стала его женой.

Окончив курс права, Дервиль получцл должность старшего клерка в конторе стряпчего, после чего доверие к нему старого скряги Гобсека очень возросло. Проработав там три года, он переехал на другую квартиру, но Гобсек все равно продолжал обращаться к нему за советами по разным ри­скованным аферам, «с такой непринужденностью, как будто платил» за консультации. Когда Дервиль съехал с квартиры, папаша Гобсек снял и его комнату, чтобы избавиться от соседей.

Зимой 1818—1819 гг. патрон Дервиля, большой кутила и расточитель, был вынужден продать контору, взяв за нее сто пятьдесят тысяч франков. У Дервиля, седьмого ребенка в семье мелкого провинциального буржуа, не было ни гроша за душой, но он хотел использовать этот шанс и прилично жить потом на доходы от конторы. Конечно, за ссудой он обратился к свое­му старому знакомому. Идя к ростовщику, Дервиль думал: «Унижаться из- за денег не стоит. Покажу себя таким же практичным, как он». Хотя Дерви­ля смутило то, что Гобсек уже знал о том, что контора продается и держался очень сухо, он сумел чётко сформулировать свою цель: «Моему патрону контора приносит двадцать тысяч дохода в год; но я думаю, что в моих руках она будет давать сорок тысяч.., и если бы вы согласились ссу­дить мне сто пятьдесят тысяч, необходимые для покупки конторы, я в десять лет расплатился бы с вами».

Гобсек ссудил молодого соседа деньгами, взяв с него «по дружбе» толь­ко пятнадцать процентов, хотя обычно он брал не меньше пятидесяти, и даже стал посылать к нему клиентов в обмен на обещание бесплатно вести его дела. Ценой упорного труда Дервилю удалось за пять лет избавиться от долга, сделать хорошую карьеру, добиться положения в обществе и благо­состояния. Возвращая долг, стряпчий поинтересовался, какие соображения не позволили Гобсеку оказать это благодеяние совершенно бескорыстно, и получил ответ: «Я избавил тебя от признательности, я дал тебе право считать, что ты мне ничем не обязан».

Далее Дервиль рассказал собравшимся, как однажды блестящий денди граф Максим де Трай, «то подлец, то само благородство», «человек, которо­го могут терзать заботы, но не угрызения совести», «по виду душа страстная и пылкая, а внутренне холодная, как лед», упросил Дервиля свести его с Гобсеком. Граф де Трай заверял, что одна дама попала в беду и может ли­шиться доброго имени, уважения и любви супруга, если срочно не достанет пятидесяти тысяч франков, а потом она за несколько лет сумеет бережли­востью возместить урон, который нанесла своему состоянию. В деле были замешаны и карточные долги, и какие-то растраты. Граф заметил, что очень некстати поссорился с папашей Гобсеком, ведь в Париже больше нет такого финансиста, который в конце месяца может выложить в одну минуту круп­ную сумму денег.

Сопровождая Максима к Гобсеку, Дервиль заметил, что тот очень вол­новался, но это не помешало графу держаться с ростовщиком довольно нагло. Де Трай даже предъявил Гобсеку обвинения: «Даете мне пропитаться золотом в светском обществе, а в трудную для меня минуту возьмете да выжмете… Да если б не расточители, что бы вы делали? Мы с вами друг для друга необходимы, как душа и тело»,— но ростовщик наотрез отказался дать ссуду человеку, у которого долгов на триста тысяч, а за душой ни сантима. Граф де Трай предложил показать Гобсеку залог, бросился к выходу и вер­нулся с необыкновенно красивой дамой, принесшей в заклад свои драгоцен­ности. По описанию Дервиль сразу узнал в ней одну из дочерей старика Горио и ту графиню, что выдала вексель четыре года назад.

Гобсек молча схватил лупу и принялся рассматривать содержимое лар­чика. «Он с невыразимым наслаждением рассматривал бриллианты один за другим.— Хорош! Без .единого пятнышка! — бормотал он.— А вот на этом точечка! А тут трещинка! А этот красавец! Красавец! — Все его бледное лицо было освещено переливающимися отблесками алмазов». «Бледное лицо его разрумянилось, глаза загорелись каким-то сверхъестественным огнем, слов­но в них отражалось сверкание бриллиантов. …Он бормотал какие-то бес­связные слова, доставал из ларчика то браслеты, то серьги с подвесками, то ожерелья, то диадемы, поворачивал их, определяя чистоту воды, оттенок и грань алмазов, искал, нет ли изъяна. Он вытаскивал их из ларчика, укла­дывал обратно, опять вынимал, опять поворачивал, чтобы они заиграли всеми таившимися в них огнями. В эту минуту он был скорее ребенком, чем стариком, или, вернее, он был и ребенком, и стариком».

Дервиль пытался воспрепятствовать сделке, советовал графине бросить­ся к ногам мужа, однако стоило Максиму намекнуть, что он собирается свести счеты с жизнью, как несчастная женщина согласилась на кабальные условия ссуды, оговорив только возможность выкупить бриллианты.

Когда гости ушли, «Гобсек вскочил с места и, приплясывая, закричал: А бриллианты у меня! А бриллианты-то мои! Великолепные брилли­анты! Дивные бриллианты! И как дешево достались!»

После ухода любовников к Гобсеку ворвался муж графини с требовани­ем вернуть заклад, так как его жена не имела права распоряжаться фамиль­ными драгоценностями. Дервилю удалось уладить дело миром, и благодар­ный ростовщик дал мужу дельный совет: передать надежному другу всё свое имущество путем фиктивной продажной сделки —это единственный способ спасти от разорения хотя бы детей.

Через несколько дней муж графини неожиданно пришел к Дервилю, чтобы узнать, какого тот мнения о Гобсеке. Сам он иронично назвал ростов­щика «философом из школы циников». Сочувствуя графу, Дервиль сказал откровенно: «У папаши Гобсека есть одно основное правило, которого он придерживается в своем поведении. Он считает, что деньги — это товар, который можно со спокойной совестью продавать, дорого или дешево, в за­висимости от обстоятельств. Ростовщик, взимающий большие проценты за ссуду, по его мнению, такой же капиталист, как и всякий другой участник прибыльных предприятий и спекуляций. А если отбросить его финансовые принципы и его рассуждения о натуре человеческой, которыми он оправ­дывает свои ростовщические ухватки, то я глубоко убежден, что вне этих дел он человек самой щепетильной честности во всем Париже. В нем живут два существа: скряга и философ, подлое существо и возвышенное».

Граф тут же принял решение передать Гобсеку все права на семейное имущество, желая уберечь его от жены и её алчного любовника. Старый ростовщик принял на себя обязательство управлять состоянием этой семьи и передать его старшему сыну графа (своим ребенком муж графини де Ресто считал только его), когда тот достигнет совершеннолетия. Дервиль должен был составить расписку о фиктивности сделки.

В это время в разговоре наступила пауза, воспользовавшись которой, виконтесса де Гранлье отправила дочь спать, так как добродетельной девуш­ке незачем знать, до какого нравственного падения может дойти женщина, переступившая границы морали. После ухода Камиллы она попросила Дер- виля не скрывать имена, ведь все уже поняли, что в его рассказе идет речь о графине де Ресто.

Дервиль продолжил своё повествование. Он ещё не успел получить рас­писку о фиктивности сделки, когда узнал, что граф де Ресто тяжело болен. Желая повидаться с графом, Дервиль приехал в его дом, чно графиня, чув­ствуя неладное, сделала все, чтобы не допустить стряпчего к мужу.

Боясь потерять все права на имущество и не зная истинного положения дел, она решила установить слежку за больным мужем. «В доме она была полновластной хозяйкой и все подчинила своему женскому шпионству. Весь день она безвыходно сидела в гостиной перед спальней графа, а на ночь ей тут же стлали постель, но она не смыкала глаз… Ее показная преданность мужу всех восхищала». «Все время у нее перед глазами стояли картины нищеты, угрожавшей ей, если она потеряет присутствие духа. И вот эта женщина, изгнанная мужем из комнаты, где он стонал на смертном одре, очертила вокруг него магический круг. Она была и далеко от него, и вместе с тем близко, лишена всех прав и вместе с тем всемогуща, притворялась самой преданной супругой, но стерегла час его смерти и свое богатство».

При этом графиня оказалась любящей и заботливой матерью. «Она обо­жала детей и стремилась скрыть от них свою беспутную жизнь; а нежный их возраст легко позволял это сделать и внушить им любовь к ней. Она дала им превосходное, блестящее образование». К этому моменту графиня уже убедилась в подлости Максима де Трая и порвала с ним.

Дервиль попытался встретиться с графом во второй раз, но ничего не добился. Ему удалось поговорить только с графиней. В беседе «эта женщи­на, наделенная от природы всеми чарами искусительницы, проявляла то уступчивость, то надменность, то приветливость, то доверчивость», пыталась покорить его сердце, но Дервиль сразу понял, что она его ненавидит, ведь он «оказался случайным хранителем ее тайны, а женщина всегда ненавидит тех, перед кем ей приходится краснеть». Графиня же решила, что Дервиль был доверенным лицом ее мужа и тот все еще не успел передать ему свое состояние.

Стряпчий всё же придумал, как спасти эту семью от ожидавшей ее ни­щеты. Он возбудил против графа де Ресто иск на всю сумму его фиктивно­го долга Гобсеку и получил исполнительный лист, дающий ему право после смерти графа опечатать его имущество. Затем Дервиль подкупил одного из слуг в графском доме, и этот человек обещал вызвать стряпчего в момент смерти графа.

Однажды утром, в начале декабря 1824 года, старший сын графа Эрнест навестил умирающего отца. Граф был в совершенном отчаянии от того, что никак не может встретиться со своим поверенным, он ведь не знал, что этому препятствует его жена. Чувствуя близкую кончину, граф тайно пере­дал сыну запечатанный конверт, адресованный Дервилю, который попросил спрятать, а потом незаметно отправить по почте. Однако когда мальчик вы­шел из комнаты умирающего, мать попыталась лаской и хитростью узнать, о чем попросил сына отец. Тогда, собрав последние силы, граф сумел встать и показался на пороге комнаты. Графиня бросилась мужу в ноги, умоляя о прощении, но он остался непреклонен. Объяснение с женой лишило его последних сил, и в эту же ночь он умер.

Гобсек и Дервиль сразу же приехали. Около спальни покойного они застали только плачущих детей и двух священников. Старший сын, Эрнест, сказал им, что его мать пожелала побыть одна в комнате умершего. Когда Гобсек с Дервилем ворвались туда, их глазам предстало жуткое зрелище. «В комнате был подлинный разгром. Графиня стояла неподвижно, растре­панная, с выражением отчаяния на лице, и растерянно смотрела на нас сверкающими глазами, а вокруг нее разбросано было платье умершего, бу­маги, скомканные тряпки. Ужасно было видеть этот хаос возле смертного ложа. Лишь только граф испустил дух, его жена взломала все шкафы, все ящики письменного стола, и ковер вокруг нее густо устилали обрывки разо­дранных писем, шкатулки были сломаны, портфели разрезаны — везде шарили ее дерзкие руки». Видимо, сначала ее поиски были бесплодными, но по ее волнению Дервиль понял, что в конце концов она обнаружила таин­ственные документы. На ковре, у ног графини, он увидел разорванный пакет с гербовыми печатями графа и своим адресом, а в камине догорали листы бу­маги. Услышав, что кто-то пришел, графиня бросила документы в огонь, так как вообразила, что уничтожает завещание, лишающее её детей наследства,— имущество графа тем самым безраздельно перешло во владение Гобсека.

«Особняк графа Гобсек сдал внаймы; лето проводил по-барски в его поместьях, держал себя там хозяином, строил фермы, чинил мельницы и до­роги, сажал деревья».

Дервиль при встрече просил его сжалиться над раскаявшейся графиней и её детьми, рассказывал, что она всецело посвятила себя детям, дала им прекрасное воспитание и образование. Гобсек отвечал, что «несчастье — лучший учитель», вот когда Эрнест де Ресто получит жизненный опыт и закалится в трудностях, узнает цену людям и деньгам, тогда и можно будет вернуть ему состояние.

Узнав о любви Эрнеста и Камиллы, Дервиль еще раз отправился к Гоб­секу и застал старика в постели: он уже давно был болен и доживал послед­ние дни. Не желая видеть по соседству посторонних людей; он снял весь дом и жил в одной комнате, а остальные пустовали.

Гобсек был уже очень слаб, но, дожив до восьмидесяти девяти лет, все ещё принимал некоторых клиентов и получал доходы.

На пороге смерти его жадность превратилась в какое-то сумасшествие. «Каждое утро он получал дары и алчно разглядывал их, словно министр какого-нибудь набоба, обдумывающий, стоит ли за такую цену подписывать помилование. Гобсек принимал все, начиная от корзинки с рыбой, препод­несенной каким-нибудь бедняком, и кончая пачками свечей — подарком людей скуповатых; брал столовое серебро от богатых людей и золотые та­бакерки от спекулянтов. Никто не знал, куда он девал эти подношения. Все доставляли ему на дом, но ничего оттуда не выносили».

Через какое-то время Дервиля позвали к умирающему Гобсеку. Все свое богатство старый скряга завещал правнучке сестры — публичной девке по прозвищу Огонек. Своему душеприказчику он поручил распорядиться всем остальным имуществом. Когда же Дервйль решил осмотреть дом, он был потрясен увиденным: «В комнате, смежной со спальней покойного… оказа­лись и гниющие паштеты, и груды всевозможных припасов, даже устрицы и рыба, покрывшаяся пухлой плесенью… Все кишело червями и насекомы-‘ ми». Дервиль едва не задохнулся от чудовищной вони. «Подношения, по­лученные недавно, лежали вперемешку с ящиками различных размеров, с цибиками чаю и мешками кофе. На камине в серебряной суповой миске хранились накладные различных грузов, прибывших на его имя в портовые склады Гавра: тюки хлопка, ящики сахара, бочонки рома, кофе, индиго, та­бака — целого базара колониальных товаров! Комнату загромождала до­рогая мебель, серебряная утварь, лампы, картины, вазы, книги, превосходные гравюры без рам, свернутые трубкой, и самые разнообразные редкости». Там же хранились невыкупленные заклады: «ларчики с драгоценностями, укра­шенные гербами и вензелями, прекрасные камчатные скатерти и салфетки, дорогое оружие» и много других ценностей.

Разбирая бумаги, Дервиль нашел переписку Гобсека с торговцами, ко­торым ростовщик обычно продавал подарки своих клиентов, и понял, по­чему скопились все эти богатства. «Оттого ли, что купцы не раз оказывались жертвами уловок Гобсека, или оттого, что он слишком дорого запрашивал за съестные припасы и вещи, ни одна сделка не состоялась…. Он торговал­ся из-за нескольких франков, а в это время товар портился. Серебро не было продано, потому что Гобсек отказывался брать на себя расходы по доставке. Мешки кофе залежались, так как он не желал скинуть на утруску. Словом, каждый предмет сделки служил ему поводом для бесконечных споров — не­сомненный признак, что он уже впал в детство и проявлял то дикое упрям­ство, что развивается у всех стариков, одержимых какой-либо страстью».

В заключение Дервиль сообщил, что в связи со смертью Гобсека, Эрнест де Ресто скоро вступит во владение превосходным состоянием, которое по­зволит ему жениться на мадемуазель Камилле да еще выделить достаточный капитал матери и брату, а сестре приданое. На это виконтесса де Гранлье ответила, что молодому графу нужно быть очень богатым, чтобы её семья согласилась породниться с его матерью. Кроме того, сын виконтессы рано или поздно станет герцогом и объединит состояние двух ветвей рода де Гранлье, и поэтому она хочет, чтобы зять был ему под стать, хотя, с другой стороны, Камилла может и не встречаться со своей свекровью. И в этих словах прозвучало скрытое согласие на брак дочери с графом де Ресто.