ГЕРОИ «ЧЕВЕНГУРА». Роман Андрея Платоновича Платонова «Чевенгур» непрост для чтения и труден для понимания. Сложность его в том, что перед читателем эта книга вначале предстает как множество отдельных эпизодов, мотивов, даже фраз, и нелегко ответить на простой, казалось бы, вопрос: о чем, собственно, написано пла­тоновское произведение? Вначале перед нами что-то вроде «ро­мана воспитания», и мы вправе ожидать, что стержнем сюжета явится история жизни и формирования личности Саши Двано- ва. Однако затем история героя, динамика его биографии усту­пают место мотиву движения в пространстве — перемещениям, странствованиям персонажей: роман приобретает черты «путе­шествия». Наконец, дорога словно кончается: она приводит в Чевенгур; перед нами возникает утопия (или антиутопия), в ко­торой так или иначе скрещиваются судьбы и дороги всех глав­ных героев. Но и это еще не конец. Вновь является дорога — только дорога эта, двигающаяся, как нам казалось, все время вперед, на самом деле описала круг. За утопией открывается «время детства», и один из главных героев, Александр Дванов, решает остаться в детстве навсегда, а второй — Прокофий Два­нов, ничего не зная о решении старшего брата, отправляется искать его, словно начиная тем самым новый круг странствий…

Удивительные герои Платонова. Они словно из стекла: силу­эты, контуры, которым недостает «плоти», например, внешнос­ти, портретов; их трудно представить воочию. Будто в царстве теней, в царстве мертвых (а все-таки существующих, ибо душа живет) лежит путь Александра Дванова. Платонов создал ро­ман, словно преломленный сквозь призму дантовской «Боже­ственной Комедии». Здесь есть свой «ад» — мучительное безвре­менье; свое «чистилище» — полоса братоубийственных «экспериментов»; «рай» — Чевенгур: не очень-то похожий на рай, но кто же достоверно знает, каким ему полагается быть? В то же время «конец света» в «Чевенгуре» — это еще не конец романа. Стихия странствования побеждает. Герои возвращают­ся к истокам. Вечными сказываются лишь вопросы о вечности…

Оттого, видимо, платоновские герои так много рассужда­ют —думают и говорят. Интересно, что говорят словно одним голосом: если наугад взять какую-нибудь фразу, то о том, кому она в романе принадлежит можно догадаться по предме­ту речи, сюжетному контексту, но не по стилю самой фразы. Стиль — общий для всех0, одновременно корявый и афористи­чески изысканный. Причем это относится не только к. персо­нажам, но и к повествователю «Чевенгура»: он хотя и ведет сюжет, однако его голос в общем диалоге зачастую не более авторитетен, чем любой другой. Недаром повествователь с та­кой легкостью «усваивает» обороты речи героев, или, скажем, «отдает» им свои собственные. Даже описания у Платонова — «замаскированные диалоги».

И, наконец, самое, пожалуй, странное. Непонятно, как сам автор относится к тому, что изображает. События одновре­менно страшны и смешны, ситуации жизненны до абсурда, герои сплошь и рядом противоречат сами себе — все это рож­дает сложное эмоциональное впечатление, которое выразить непросто. М. Горький назвал платоновское отношение к геро­ям «лирико-сатирическим. Кажется, Горький был прав. Во всяком случае, одна нота нескончаемо сквозит в этом грустно­ватом длинном диалоге — так сказать, «вопросительная» нота. «Чевенгур» — роман Вопрошания.

По Платонову, человек живет в мире, как бы сотворенном им самим; но в каком соотношении «сотворенный» мир нахо­дится с реальным, объективным? И что такое вообще объек­тивный мир: возможно ли проникнуть за грань человеческого опыта? Если каждый из людей живет в «собственном» мире, то как же эти индивидуальные картины мира «стыкуются» — образуют ли они нечто цельное, может ли опыт стать коллек­тивным, иными словами, возможно ли людям вообще пони­мать друг друга?

В «Чевенгуре» Платонов трагически обнажает проблему неполноты любого познания, освоения мира человеком. Ро­ман нельзя прочитать только как картину реального истори­ческого периода или только как миф: платоновское миропо­нимание воплощено в двойственности каждого мига жизни: сквозь исторические факты просвечивает хаос, логика едва ли не растворяется в абсурде. Крайности взаимопроникают, не смешиваясь. И всякое слово о мире справедливо лишь от­части. Оттого и возникает впечатление, что страдают не толь­ко персонажи, но и сам язык платоновской прозы от невоз­можности «выговориться».

Что же касается социальной принадлежности героев Плато­нова, то там, где этому в романе придается слишком большое значение, всегда возникает трагическая путаница: «бандит», появляющийся перед Двановым в Черной Калитве, до удивле­ния похож на «обыкновенного» крестьянина, «едва ли богато­го»; определить, кто «буржуй», а кто «полубуржуй» для чевен- гурских коммунистов затруднительно, и они находят макси­мально простой выход — расстреливают всех подряд. Абсурдно выглядит слово «прочие», употребляющееся в качестве соци­альной характеристики. Гораздо важнее оказывается такой, например, признак, как сиротство: человек в романе предстает как сирота, «извергнутый природой», покинутый предками и вынужденный постигать смысл бесконечного мира и собствен­ного существования — «сам себя делать». Главные платоновс­кие герои как бы деклассированы, напоминают скорее «люм­пенов», нежели людей определенного социального статуса.

Подобно тому как инстинкту традиционно противопостав­ляется рассудок, «естественному» человеку в романе противо­стоит тип, воплощающий «сознательное», рациональное отно­шение к миру. То обстоятельство, что персонажи «Чевенгура» (Достоевский, Чепурный, Пиюся) не стоят на высоком интел­лектуальном уровне, вполне «вписывается» в замысел Плато­нова, которому необходимо было показать как серьезность уси­лий разума, так и комическую тщетность его претензий.

Но смысл романа не только в столкновении крайностей. И мы видим в «Чевенгуре» людей, своим жизненным поведени­ем стремящихся сочетать «природное» и «человеческое», чье странничество является одновременно и духовным поиском. Среди них — главные герои романа Александр Дванов и Сте­пан Копенкин (Платоновские Гамлет и Дон-Кихот), второсте­пенные — такие, как Захар Павлович, и эпизодические — вроде нищего Фирса или совсем безымянных героев, на мгно­вение возникающих на страницах книги. Этот тип «странни­ка» , не имеющего готовых ответов на все вопросы, но ощуща­ющего мир как бытие, постоянно вопрошающего себя о себе самом, у Платонова является важнейшим. Постоянство ду­шевных усилий ведет к тому, что герои, задающиеся «после­дними» вопросами испытывают потребность в движении, в перемещении: «У каждого даже от суточной оседлости в серд­це скоплялась сила тоски, поэтому Дванов и Копенкин боя­лись потолков и хат и стремились на дороги, которые отсасы­вали у них лишнюю кровь из сердца».

Вполне в традициях русской литературы Платонов испытыва­ет своих героев любовью. Вернее, отношением к любви. Женские образы в романе еще более абстрактны и символичны, нежели мужские. По существу, речь идет лишь об определенных ролях женщины, в каждой из которых выступает та или иная героиня: мать — сестра — жена — любовница — возлюбленная — Пре­красная Дама. Поэтому, например, Роза Люксембург, Соня и Клавдюша — как бы три «ипостаси» одного-единственного обра­за Женщины — «Души мира», податливой ы непостижимой, веч­но обновляющейся и обновляющей, дарующей жизнь и рождаю­щей убийственные страсти. Этот образ «оборачивается» к герою той гранью, которая ему психологически ближе, но ни для кого в романе не раскрывается, никому не «отдается» целиком. Бесплотно «служит» Розе Копенкин, становясь рабом небытия. «Прилепля­ется» к Клавдюше Прокофий и оказывается-таки в плену соб­ственного инстинкта. Симон Сербинов, даже сблизившись с Со­ней, не чувствует, что сумел раскрыть секрет этой вечно счастливой женщины. Ищет и не находит Александр Дванов женщины, ко­торая могла бы быть одновременно его матерью, сестрой и женой.

Текучесть, «неуловимость» женского образа сближают его в платоновском романе с водной стихией — вечно изменчивой и тоже символизирующей тайну. Дванов в своих странствиях по деревням мечтал добыть подземную воду, которая поможет лю­дям подняться на хорошие земли водоразделов. «Приникает всем телом к увлекающей влаге» нищий Фирс. «Когда я в воде — мне кажется, что я до точности правду знаю», — признается Копенкину Чепурный. Даже деревьям под потоками воды «так хорошо, что они изнемогают и пошевеливают ветками без всякого ветра».

Из воды произошла жизнь; из воды рождается человек. В воду ушел отец Александра Дванова и в воду же — машинист- наставник. В воде осталась знаком тайны пойманная на крю­чок, но не вытащенная рыба, мудрая и безмолвная. Пройдя земными путями, уходит в воду, в озерное Зазеркалье, герой «Чевенгура» Александр Дванов, продолжая поиски Истины…