ДЯДЮШКА МИЛОН. Вот уж месяц, как щедрое солнце согревает поля и земля под ним зеле­неет. «Нормандские фермы, разбросанные по долине, похожи издали на маленькие рощицы, окаймленные стеной высоких буков. Вблизи же, когда откроешь источенную червем калитку, кажется, будто попал в гигантский сад: старые яблони, напоминающие угловатых старух крестьянок, стоят в цвету все, как одна. Древние черные стволы, кривые, корявые, вытянулись вдоль двора и с гордостью показывают небу свои сияющие купола, розовые и белые. Нежный аромат цветения смешивается с густым запахом раскрытых хлевов, с испарениями дымящейся навозной кучи, где хлопочут куры».

Полдень. В тени большой груши сидит за обедом все семейство: отец, мать, четверо детей, две служанки и три работника. Хозяин, высокий со­рокалетний мужчина, долго смотрит на виноградную лозу, обвившую стену дома, совсем еще голую, и говорит, что почки на ней набухли рано, так что, может, она наконец даст виноград. Жена тоже смотрит на лозу, не говоря ни слова. Дело в том, что виноградную лозу посадили на том месте, где был расстрелян отец хозяина.

Это случилось во время войны 1870 года. Пруссаки захватили весь край, хотя французская армия еще оказывала сопротивление. На этой ферме рас­положился прусский штаб. Её хозяин, старик крестьянин дядюшка Милон, принял и устроил пруссаков как нельзя лучше. В течение месяца немецкий авангард оставался в.деревне для проведения разведки, но часто после ноч­ного дозора пруссаков находили мертвыми Где-нибудь в поле, на задах огорода или в овраге, и даже их лошади издыхали на дорогах, зарубленные саблей.

Немцы никак не могли обнаружить, кто же совершает убийства, поэто­му все население подвергалось жестоким репрессиям. На основании малей­шего подозрения расстреливали мужчин, бросали в тюрьму женщин, угро­зами пытались выведать что-нибудь у детей.

Однажды утром дядюшку Милона нашли в конюшне на соломе, лицо его было глубоко рассечено, А в трех километрах от фермы подобрали двух уланов с распоротыми животами, один из которых еще сжимал в руке окро­вавленную саблю.

Во дворе, перед домом, был немедленно созван военно-полевой суд, на который привели старика. «Ему было шестьдесят восемь лет. Он был мал ростом, худощав, сгорблен; большие руки напоминали клешни краба. Сквозь волосы, бесцветные, редкие и легкие, как пух утенка, просвечивал лысый череп. На шее, под темной и сморщенной кожей, набухли толстые жилы, уходившие под челюсти и вновь проступавшие на висках. Он слыл в по­селке человеком несговорчивым и скупым».

Пять офицеров и полковник уселись во дворе за столом, вынесенным из кухни. Старика поставили перед ними под стражей из четырех солдат. Полковник спросил, откуда у старика взялась рана на лице., но тот молчал. Тогда полковник потребовал, чтобы дядюшка Милон сказал, кто убил двух улан, найденных утром, и крестьянин отчетливо выговорил: «Я». «В изумле­нии полковник замолчал и пристально посмотрел на арестованного. Дядюш­ка Милон тупо уставился в землю, словно стоял на исповеди перед дере­венским кюре. Лишь одно выдавало в нем внутреннее волнение: он часто и с заметным усилием глотал слюну, как будто она застревала у него в гор­ле. Семья старика — сын его Жан, невестка и двое маленьких внуков — стояла сзади, шагах в десяти, испуганная и растерянная».

Полковник продолжил допрос:

А известно ли вам, кто убил остальных разведчиков нашей армии? Я,— ответил старик все с тем же тупым спокойствием. Что? Всех? Всех, как есть. Расскажите, как вы это делали.

«Старик беспокойно оглянулся на свою семью, которая настороженно прислушивалась, стоя за его спиной. Еще с минуту он колебался, потом вдруг заговорил» и рассказал, что возненавидел немецких солдат за то, что они отняли у него корову, двух баранов, забрали много сена, а о второй при­чине ненависти пообещал сказать позже. Желая отомстить пруссакам, дя­дюшка Милон однажды вечером отрубил косой голову одному из немецких кавалеристов, а совершив Свое первое убийство, старик стал жить мыслью о мщении.

Поскольку он зарекомендовал себя покорным и услужливым, ему по­зволялось свободно разгуливать по деревне. Каждый вечер дядюшка Милон видел, как уезжают нарочные с донесением, он знал и названия деревень, куда отправлялись всадники. Тогда у него созрел план. С первого убитого им пруссака он снял мундир и спрятал в печи для обжига, теперь по вечерам старик надевал его и выходил на охоту за оккупантами. Прячась в кустар­нике у дороги, поджидал одиноких немецких разведчиков-кавалеристов, потом с криком «Hilfe! Hilfe!» («Помогите!») выползал на дорогу, а когда те наклонялись над ним, беспощадно убивал их. «Призрачный улан1, охотник на людей, каждую ночь он бродил, он рыскал по окрестностям, убивая прус­саков, где только мог, галопом носясь по безлюдным, залитым лунным светом полям. Выполнив свою задачу, оставив позади, на дорогах, трупы врагов, старый всадник возвращался к обжигательной печи и прятал там лошадь и мундир». Так старик убил шестнадцать человек. Но вот в послед­нюю ночь один из двух пруссаков, на которых напал дядюшка Милон, не растерялся и рассек ему лицо саблей. Тем не менее старик смог убить обоих. У него еще хватило сил доехать домой, спрятать лошадь и надеть свою одежду, но на обратном пути он ослабел и едва дотащился до конюшни, где и потерял сознание. Здесь его и нашли, окровавленного, на соломе…

«Окончив свой рассказ, дядюшка Милон внезапно поднял голову и с гор­достью взглянул на прусских офицеров». Полковник спросил его, знает ли он, что должен умереть. Ответ старого крестьянина был исполнен чувства собственного достоинства: «Я, кажется, не просил у вас пощады… Отец мой был солдатом, еще при первом Наполеоне. Вы его убили. Вы и Франсуа убили, моего младшего сына, в прошлом месяце, близ Эвре. Я был у вас в долгу, я вам уплатил сполна. Теперь мы квиты. Восемь за отца, восемь за сыночка, мы квиты. Не я первый затеял с вами ссору! Я вас совсем не знаю! Не знаю даже, откуда вы и взялись! Пришли ко мне и распоряжаетесь, точ­но у себя дома. Я выместил это на тех, на шестнадцати. И ничуть об этом не жалею».

Пруссаки долго шепотом совещались, один капитан, тоже потерявший сына месяц назад, даже защищал храброго крестьянина. Затем полковник подошёл к старику с каким-то предложением, но не успел ничего сказать, как дядюшка Милон что было силы плюнул ему прямо в лицо. Полковник в бешенстве занес руку, но старик успел плюнуть ему в лицо еще раз. «Ста­рика схватили, поставили к стене и расстреляли, и до последней минуты он спокойно улыбался обезумевшим от ужаса сыну, невестке и внукам».