«А душу можно ль рассказать?»

М. Ю. Лермонтов

«Душа Печорина — не каменистая почва». Эпоха Лермонтова, эпоха героев «Думы», эпоха Печорина… Как много мы уже говорили о ней. Отсталая, тупеющая самодержав­ная Россия. Как долго продолжалась её реакция на восстание де­кабристов. Царской России, привыкшей к устоявшимся застояв­шимся общественным мнениям и правилам, сразу очень трудно было осознать всё то, что влекло за собой это восстание. Но чем больше она это понимала, тем ожесточеннее становилась её реак­ция. В это время в России не могло быть ничего человечного. Поэтому душа человека, рвущегося, стремящегося к жизни, но живущего в эпоху реакции, постепенно должна была превратить­ся в «каменистую почву». В это время важнее всего было сохра­нить под каменным покровом чувствующую душу, способную откликнуться на тихий зов другой души.

Можно ли обвинить Печорина в том, что он был внешне су­ров? С самого детства в нём уничтожались все лучшие чувства. Под влиянием мнения окружающих в нём родились те дурные свой­ства, которых у него не было. Печорин стал «скрытен, злопамя­тен, завистлив», в то время как «был готов любить весь мир, глу­боко чувствовал добро и зло», чувствовал себя выше постоянно весёлых и болтливых детей. Так, ещё в детстве он стал «малень­ким старичком». «Бесцветная молодость» Печорина «Протекла в борьбе с собой и светом». Он отбросил лучшую половину своей души, он уверен, что все чувства «умерли в глубине сердца». Мне кажется, что это не так. Ведь в глазах его есть какая-то детскость, а чувства иногда вырываются наружу. Но всё равно в Печорине «душа испорчена светом». И в том, что оц стал «нравственным калекой», виновато общество. Печорин игцёт всюду настоящую, действенную жизнь, а находит лишь одно разочарование. Загора­ясь, он бросается в самую гущу событий, но потом, достигнув цели, ещё более охлаждается. Так было с Бэлой, с Мери, с «честными контрабандистами». И всегда кто-то становился очередной жерт­вой. Э;гого, по-моему, не искупить никакими прекрасными каче­ствами характера.

«Постоянство — истинная бесконечная страсть, которую ма­тематически можно выразить линией, падающей из точки в про­странство; секрет этой бесконечности — только в невозможности достигнуть цели», — говорит Печорин. Мне кажется, ему необ­ходимо было бы иметь какое-то своё дело, какую-нибудь цель. Общество не могло дать ему такого дела, и он вынужден распы­ляться по мелочам. Такая «разбросанность» привела его к тому, что в разных частях его души образовывались язвы до тех пор, пока вся она (душа) не превратилась в живую кровоточащую рану. Чтобы не растравлять эту рану, Печорин не вспоминает о про­шлом. Печорин простился со своей юностью. «Смешно подумать, что на вид я ещё мальчик», — говорит он. И невольно вспоми­наешь:

Так тощий плод, до времени созрелый,

Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз,

Висит между цветов, пришлец осиротелый,

И час их красоты — его паденья час!

Вот такая преждевременная «зрелость» — секрет его внешней суровости. Она помогает Печорину владеть собой. Но с какой ра­достью он иногда находит в себе остатки юношеских чувств. Его радует то опустошение, с которым он следит за удаляющейся Ве­рой, радует то, что он ещё способен плакать.

Это созвучно со строчкой «Думы»: «Мы жадно бережём в гру­ди остаток чувства». Люди, которым приходится искать в себе и беречь остатки чувств, мне кажутся очень несчастными. Нет! Душа Печорина — не каменистая почва. Если бы ещё в детстве в неё за­ронили зерно добра, то мы могли бы ожидать от него большей че­ловечности. Но в Печорине произросло одно отчаяние. Поэтому мы можем оправдать некоторые его поступки. Но Печорин рас­трачивал свои силы впустую. Жизнь его — вспышка огня, никого не согревшая своим теплом; сорвавшаяся звезда, которая потухла, не долетев до Земли, не исполнив чьих-то желаний.