Доисторическое «море». Мотив смерти, один из важнейших в творчестве художни­ка, становится символом мертвой жизни, берущей истоки в примитивном усвоении необразованным народом философии социального рационализма. Это ускоряло процесс мифологи­зации сознания, последний этап которого Платонов отразил в повести «Ювенильное море», написанной в середине 30-х го­дов.

Платонов подвергает критике умозрительные прожекты ги­гантского строительства, не учитывающие интересы отдель­ного человека. Разрыв между «общим» и «частным» ведет к потере «родства» между людьми, к росту формализма. Чело­век теряет свою ценность, превращается в механизм.Наибо­лее характерен эпизод, в котором герой, глядя вслед любимой женщине, размышляет о том, какую практическую пользу мо­жет принести ее тело, «сколько гвоздей, свечек, меди и мине­ралов» можно получить из него. Гротескно описание бывшей совхозной кухарки, «печальной бесхозной женщины», у кото­рой даже ушные сережки отобрали, чтобы расплавить и полу­чить материал для стройки, затеянной активистами на месте уничтоженного совхоза. В «Ювенильном море» писатель час­то использует один из характерных своих приемов — художе­ственную конкретизацию абстрактной идеи. Зачастую, как и в других произведениях, это те самые идеи, которыми он «пере­болел» в молодости.

В «Ювенильном море» одной из центральных является про­блема «человек и технический прогресс». Платонов критиче­ски относится к позиции своих героев, сходной с той, которую он имел сам в юные годы, в период увлечения философией про­леткульта. В ранних статьях молодой писатель-публицист, как известно, отстаивал взгляд на человека как на «социаль­но-организованный автомат», считая, что член будущего ком­мунистического общества должен быть гайкой и болтом в «общей машине — человечестве», не выделяясь из коллекти­ва. Однако уже вскоре писатель отдает предпочтение лично­сти, посвятив свое дальнейшее творчество исследованию ее «сокровенности». Таким образом, и структура повести «Юве­нильное море» не лишена следов мировоззренческой эволю­ции художника. В этой повести идея ценности личности утверждается путем от противного критикой бездуховности, явившейся следствием рационализации сознания «нормали­зованного человека». В системе персонажей отсутствует тип сокровенного платоновского героя. Почти все действующие лица гротескны, ирреальны, порой сатиричны. В то же время следует признать, что такой взгляд во многом определен той значительной дистанцией, которая разделяет эпоху 30-х годов и современность. Многие читатели повести, особенно старшего поколения, узнают и атмосферу того времени, и его приме­ты, воспринимая повесть в сугубо реалистическом плане, не замечая высокой степени художественной условности. Подоб­ное осмысление «Ювенильного моря» закономерно влечет за собой предположение о том, что писатель «заразился» миро­ощущением большинства современников, сам поверил в миф, развенчанный им в произведениях, написанных незадолго до создания повести.

Полярные взгляды на «Ювенильное море» свидетельствуют о сложности его повествовательной структуры, в которой ав­торская позиция оказывается далеко не проясненной. Первым условием прочтения повести является, на наш взгляд, ее ана­лиз в контексте общей писательской концепции действитель­ности. «Ювенильное море» написано почти одновременно с остро гротескным, сатиричным «Мусорным ветром», одним из самых значительных произведений Платонова, которое про­читывается сегодня как социальное, что позволяет спроециро­вать изображенную автором действительность на российскую почву. Вряд ли художник мог изменить за столь короткий срок свой взгляд на социальную действительность, тем более что в ходе ее художественного исследования Платонов гроте­скно трансформировал реалии и приметы времени. Критике подверглись бюрократизм, догматизм, бесхозяйственность, недоверие к ближнему, ненависть к «классовому врагу». На критическое отношение писателя к современному ему социу­му указывает и одна примечательная деталь — книга об Иоан­не Грозном, самом жестоком правителе России, образ которого актуализируется в 30-е годы. Эту книгу читает герой, состав­ляющий известную оппозицию остальным персонажам повес­ти. Образ Умрищева сложен, в отличие от других, претерпевает эволюцию, оставляет впечатление авторской за- шифрованности. Вполне может возникнуть убеждение в том, что герой в конце концов «заразился» идеологической болез­нью. В то же время этот персонаж является носителем многих авторских взглядов, в том числе на крестьянский вопрос. Бю­рократизм Умрищева, который может вызвать негативную оценку героя, настолько утрирован, что оставляет двойствен­ное впечатление: либо автор видит героя хитрецом, приспосо­бившимся к эпохе и пародирующим стандартное мышление, либо «маскирует» образ в традициях тайнописи. Остается от­крытым и вопрос о том, насколько может быть истинной пере­стройка сознания Умрищева, которую мы наблюдаем в финале повести. Ведь именно ему принадлежит сомнение в це­лесообразности фантастических проектов. «Не настанет ли на земле тогда сумрак?» — вопрошает герой, и это сомнение вы­дает в нем человека со здравым смыслом, практика, призван­ного сохранить преемственность поколений, вечного оппозиционера строителям вавилонских башен (именно так прочитывается в повести образ башни), деятельность которых получает сегодня суровую оценку. Современный исследова­тель отмечает, что «мессианизм, обожествление будущего или какой-либо великой идеи — это не столько слабость, романти­ческое увлечение, сколько великий грех перед человеком, пе­ред своим народом».

Актуальность утопий Платонова и состоит в том, что в них с известной прозорливостью исследован феномен русского мес­сианизма и его исторические последствия.