ДАЛЬНОБОЙНОЕ СЛОВО. Его суровое лицо напряженно смотри на нас с портретов, а страдальческий голос, чуть ли не отговаривает читать писа­теля Салтыкова-Щедрина: и однообразен-то он, и совершен­но непонятен будет потомкам. Но в наше время этот циса- тель просто необходим. Стоит лишь вчитаться в строгйх его «однообразных» и «непонятных» (и кто только говорит та­кое?) произведений.

Он настойчиво и тревожно предупреждал своих — тог­дашних и будущих — читателей: «Разве не бывало приме­ров, что и низверженные кумиры вновь взбирались на ста­рые пьедесталы и начинали вращать алмазными очами?»

«Нужды нет, что тут же, в этом самом мундире, ненавис­тник измышляет пакость тому самому делу, в пользу кото­рого он парадно вырядился,— повторяем: эта пакость совер­шится на заднем дворе, на сцене же будут красоваться все внешние признаки преданности делу…»

Спасибо за предупреждение, Михаил Евграфович, ведь и правда…

Но, однако, что это?! — Насмешливо острый взгляд пи­сателя на сей раз обращен на нас самих и высвечивает не­что такое, что, увы, никак нельзя признать нам несвойствен­ным: «Мы склонны раздражать себя всякого рода утопиями. Мы охотцо перескакиваем через все препятствия, устраня­ем подробности процесса и заранее наслаждаемся концом не начатого еще дела».

Читаешь подобное — и. вот уже совсем по-иному начина­ешь воспринимать страдальчески-нетерпеливое выражение на последних фотографиях писателя, словно он всегда, по собственному признанию, до боли сердечной любивший ро­дину, и поныне всей душой отдается ее заботам и тяготит­ся тем, страдает от того, что не может принять этот груз на свои плечи, вмешаться во все происходящее самому — кому помочь, кого потеснить, припечатать крепким щедринским словом тех, у кого, как у незабвенного Иудушки Головле­ва, от пустяков в горле пересохло, или тех кто пребыва­ет в недоумении по случаю необходимых, но «беспокойных перемен»…