Да святится имя твое, мама! Прошлой зимой я побывал в Эрмитаже — бесценной сокровищ­нице великих произведений искусства. Настоящим потрясением стали для меня знаменитые мадонны Рафаэля. Они пленительны, полны неповторимой поэзии, «Мадонна с цветком» и «Секстинская мадонна» словно излучают свет. Это свет материнства, кра­сота человеческих чувств, истинного благородства.

Стоя перед картинами, я думал о величии и красоте материнства, о человеке, перед которым каждый из нас в вечном и неоплатном долгу, который, независимо от внешности и возраста, всегда прекрасен, — о матери, даюшей жизнь и вдыхающей в своё дитя живую душу.

Мать — первый человек, к которому тянугся крохотные ручки. «Мама», — первое слово, произносимое малышом. И способность радоваться, делать добро, наслаждаться красотой, любить людей тоже от неё, от матери. Слова самого родного человека глубоко западают в память ребёнка, трогают незримые струны детской души, рождают в ней благородные чувства, оберегают от многих оши­бок. И малыш, и юноша, и взрослый, и даже пожилой человек чувствуют себя защищёнными, пока жива мать, пока бьётся её сер­дце, полное неиссякаемой любви, пока лучатся светом доброты её ласковые глаза, пока нежно гладят голову сына или дочери её натруженные руки. Уходит из жизни мать — и, несмотря ни на что, человек становится одиноким: такой бескорыстной любви и заботы ему не подарит больше никто.

Поэтому образ матери — одна из вечных тем искусства. В по­лотнах прославленных художников, на страницах великих книг, в волшебных звуках музыки, в скульптуре, в величественных пат мятниках мемориалов живёт и вечно будет жить женщина-мать, с её великой жертвенной любовью к людям.

Как живые, предстают передо мной матери, созданные вели­кими художниками слова.

Вот провожает любимых сыновей в Запорожскую Сечь жена Тараса Бульбы. Позади бессонная ночь, которую провела она у изголовья милых детей своих, которых отнимают у неё, быть может, навсегда. Она оплакивает Остапа и Андрия, как будто пред­чувствует их страшную судьбу.

С; юва самой искренней благодарности за спасённую «живую душу», за великий урок доброты и благородства звучат как клятва верности высоким идеалам, как нерушимое обещание быть достойным её:

«О мать моя! Подвигнут я тобою.

Во мне спасла живую душу ты».

Героини Н. А. Некрасова — матери-труженицы Орина («Ори- на, мать солдатская»), Дарья («Мороз, Красный нос»), Матрёна Тимофеевна («Кому на Руси жить хорошо») — женщины великой души, хранительницы семейного очага. Святая материнская лю­бовь к детям делает их прекрасными. Поэт уверен, что выше это­го чувства нет ничего на свете. Поэтому мать всегда против вой­ны, против смерти. «Святые, искренние слёзы» «бедных матерей» продиктовали Некрасову гениальное сравнение:

«Им не забыть своих детей,

Погибших на кровавой ниве,

Как не поднять плакучей иве

Своих поникнувших ветвей…»

Во имя своих детей мать способна отказаться от привычной жизни и пойти за ними в неизвестность. Материнская любовь сделала забитую, робкую женщину из рабочей слободки, Нилов­ну — героиню романа А. М. Горького «Мать» — бесстрашной ре­волюционеркой. Ниловна знает, как нужна сыну на его тернис­том пути её поддержка, верит ему и его товарищам. Соратники Павла становятся для неё близкими и родными, она ощущает себя и их матерью, гордится ими. Сыну Ниловна говорит: «Разве мо­жет мать не жалеть? Не может. Всех жалко мне. Все вы — родные, все — достойные! И кто пожалеет вас, кроме меня?» Слово «жа­леть» мать, женщина из народа, употребляет в смысле «любить», как в народной песне.

А как волнует рассказ о судьбе матери в романе М. А. Шоло­хова «Поднятая целина». Невозможно без содрогания читать о том, как старая казачка, обречённая сыном на мучительную голодную смерть, вспоминает всю свою жизнь и самое главное, самое радо­стное в ней — рождение сына, его первые шаги по земле, его взрос­ление. Она думает о том, что славного казака, доброго хозяина вырастила, а сын в это время запирает каморку, где она умрёт без глотка воды, без кусочка хлеба. Ничего более с трашного о классо­вой борьбе я не читал. Преступление против матери никогда, ни­кем и ничем не может быть оправдано.

И я снова обращаюсь к книгам, прославляющим женщину- мать, воспевающим ее всепоглощающую любовь к людям.

Потрясением для миллионов читателей стала повесть В. Зак- руткина «Матерь человеческая»: Писатель рассказал, что лик мадонны, выбитый в скале в Прикарпатье, напомнил ему о судь­бе не божьей матери, а земной женщины Марии, которая сво­им подвигом заслужила право называться Матерью Человече­ской. Сколько горя вместило сердце этой маленькой хрупкой женщины! Повешены, а затем сожжены любимый муж и ненаг­лядный сынишка, а у неё, Марии, под сердцем бьётся новая жизнь. И она, слабая, беззащитная, находит в себе силы не толь­ко спастись самой, подготовиться к суровой зиме и к рождению сына, но и подняться выше смерти, сохранить жизнь брошен­ным животным, стать матерью семи маленьким блокадникам. Более того — принять последний вздох и услышать последнее «мама» смертельно раненного мальчика-немца. Как символ бес­смертия воспринимаем мы великое торжество жизни — рожде­ние Марией сына, которого она в нечеловеческих условиях су­мела выходить и сохранить для будущего. И когда я читаю, как Мария, в окружении детей и животных, спасённых ею, с ма­леньким сыном на руках встречает освободителей и как командир полка, пожилой военный снимает фуражку и опускается перед ней на колени, мне кажется, что это мы все, юные и по­жилые люди, чьи-то сыновья и дочери, преклонили колени перед Матерью Человеческой, самым прекрасным человеком на зем­ле, перед её бессмертным подвигом.

Нет красоты более высокой, нет подвига более великого, чем красота и подвиг материнства. Все мы, люди, в вечном и неоплат­ном долгу перед женщиной-матерью. Вот о чём думал я, стоя пе­ред бессмертными полотнами Рафаэля. А с картин смотрели на меня лучистые трагические глаза прекрасных мадонн, и бессмертные юные матери несли миру самое дорогое — своих сыновей.