ЧТО ВЫШЕ — ИСТИНА ИЛИ РОДИНА? Я считаю, что вопрос о Родине и Истине, поставленный таким образом, совсем не риторичен для нынешнего поколения россиян. Потому что много лет мы живем с готовыми формулами на этот счет.

Например, А. Блок сделал вывод:
Да, и такой, моя Россия,
Ты всех краев дороже мне.
Это блоковское нравственное откровение стало на долгие годы традиционным, обязательным для наших писателей и общепринятым для наших читателей. Почему-то не был услышан и не был понят такой мыслитель, как Петр Чаадаев, который, по-моему, мыслит в этом вопросе гораздо шире Блока: “Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной”.
Мне, современному человеку, знающему из истории путь родины и являющемуся свидетелем сегодняшних событий, несомненно, ближе мысль Чаадаева. Не умоляя величия для русской литературы А. Блока, я все же увидел в его понимании родины “слепую влюбленность”, о которой говорил Чаадаев. В атом смысле, я считаю, А. Блок был более созвучен советскому времени, которое просто требовало такой любви от граждан.
Если внимательно оглядеться, то окажется, что в русской литературе полемика на эту тему ведется давно. Федор Ива-нович Тютчев, опечаленный видом современной ему России, пишет:
Эти бедные селенья,
Эта скудная природа —
Край родной долготерпенья,
Край ты русского народа!
Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной.
Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь Небесный Исходил, благословляя.
Здесь уже — не слепая любовь, хотя стихотворение написано гораздо раньше блоковского. Но это, по-моему, выражение смиренной рабской любви. Любви, основанной на христианском отношении к страданиям. Такая любовь находится а пространстве между ИСТИНОЙ и РОДИНОЙ. Она вряд ли способна на порыв к действию, к созиданию. Это заметил Алексей Константинович Толстой и вступил с Тютчевым в полемику:
Одарив весьма обильно Нашу землю.
Царь Небесный Быть богатою и сильной
Повелел ей повсеместно.
Но чтоб падали селенья,
Чтобы нивы пустовали —
Нам на то благословенье Царь Небесный дал едва ли!
Мы беспечны, мы ленивы,
Все из рук у нас валится,
И к тому ж мы терпеливы —
Этим нечего хвалиться.
Как видим, А. К. Толстой буквально язвит по поводу тют-чевской любви к родине. Истина для него дороже родового чувства.
Это противостояние заметно и в прозе. Если тютчевские откровения пришлись ко двору демократу Чернышевскому, западнику Тургеневу и даже такому углубленному реалисту, как Достоевский, то Иван Бунин, первый русский нобелевский лауреат, устами своего героя сказал: «Боже милостивый! Пушкина убили, Лермонтова убили, Рылеева удавили… А Шевченко? А Полежаев? Скажешь, — правительство виновато? Да ведь по холопу и барин, по сеньке и шапка. Ох, да есть ли еще такая сторона в мире, такой народ, будь он трижды проклят?»
Бунин устами своего другого героя Кузьмы, философа из Дурновки, полемизирует на эту тему с самим Гоголем: «Русь! Русь! Куда мчишь ты? — пришло ему в голову восклицание Гоголя. — Русь, Русь!.. Ах, пустоболты, пропасти на вас нету!» И потом в «Окаянных днях» о «любви к народу — еще один архетип, на этот раз интеллигентский, дающий ин¬дульгенцию, поощряющий крайние проявления этой любви — народоложество у активных народолюбцев…» и т.д.
Конечно, все упомянутые мной писатели были великими мыслителями и самоотверженно боролись за лучшую долю России. Но взгляд на истину и отечество у них был разный. Рассуждая на эту тему и сопоставляя мысли великих людей
России, я пришел к выводу, что писатели, как и все остальные люди, склонны идеализировать не только прошлое и будущее, но и настоящее, хотя реальность зачастую намного сложнее. И мне кажется, ответ на вопрос, что выше — ИСТИНА или РОДИНА может быть только один: в стремлении к Истине не потерять Родину, а в любви к Родине не просмотреть Истину.