Читаем Высоцкого. Уж почти два десятилетия с нами нет Высоцкого. Поэт вошел в литературу в начале 60-х годов и не выпустил при жизни ни одной книги. Зато его творчество было и будет Куском дымящейся совести, его и нашей. И вся литературная работа Высоцкого с первых шагов развивалась и строилась как единая и цельная книга.

После смерти Высоцкого появилось уже несколько изданий его стихотворений и песен. Реакция на них парадоксальна: с одной стороны, никакие тиражи пока не могут удовлетворить жадного читательского спроса, с другой стороны, приходится слышать, что, дескать, произведения Высоцкого предназначены для слушания, что вне авторского голоса и исполнения они «не читаются». Проще ответить скептикам: не читается — так и не читайте. А мы давайте разберемся в особенностях его творчества и в особенностях нашего восприятия. Слушая Высоцкого, споря о нем, по-разному его оценивая, мы очень многое запомнили наизусть.
Читаем Высоцкого — и постоянно открываем для себя новые, неведомые вещи. К нам пришла его резкая и беспощадная политическая лирика:
И я не отличался от невежд,
А если отличался — очень мало,—
Занозы не оставил Будапешт,
А Прага сердце мне не разорвала.
И нас хотя расстрелы не косили,
Но жили мы, поднять не смея глаз,—
Мы тоже дети страшных лет России,
Безвременье вливало водку в нас.
Подражать Высоцкому невозможно. Опыт его не учит что писать и как писать, но он заставляет крепко задуматься о том, зачем писать.
Читаем Высоцкого — и постоянно встречаемся с новыми характерами, темами, сюжетами. Пестрый и многоголосый песенный мир Высоцкого выстраивался постепенно и целеустремленно. Это своеобразная энциклопедия нашей жизни, где, что называется, «все есть» и все темы взаимодействуют, пересекаются друг с другом. Родившись в 1938 году, до начала войны, Владимир пел о таких сторонах военной жизни, о которых мог знать только участвовавший в войне человек:
Два провода голых, зубами скрипя, зачищаю, Восхода не видел, но понял: вот-вот и взойдет!
Он глубоко чувствовал жестокость и трагичность войны:
На братских могилах не ставят крестов.
Но разве от этого легче?
Читаем Высоцкого — и многое воспринимается по-другому. Жизнь невозможно уничтожить:
Нет! Звенит она, стоны глуша, изо всех своих ран, из отдушин.
Ведь Земля — это наша душа, сапогами не вытоптать душу.
Кто сказал, что Земля умерла?
Нет,.она затаилась на время…
Читаем Высоцкого —- и убеждаемся, что при всей своей простоте и обманчивой понятности его песни внутренне слож¬ны и для полного понимания требуют определенного труда, умственного и душевного. Умные читатели нужны Высоцкому, и он им тоже еще пригодится.
Мы живем во время крушения принудительных идеалов, которые ранее претендовали на непогрешимость. Теперь стало ясно, что не нужно думать и чувствовать, как все, это — бег на месте :
Не страшны дурные вести —
Мы в ответ бежим на месте,—
В выигрыше даже начинающий.
Красота — среди бегущих
Первых нет и отстающих,—
Бег на месте общепримиряющий!
Читаем Высоцкого — и разная жизнь предстает в этих песнях. Тем они и интересны. И каждый из нас должен идти по жизни собственным, неповторимым путем. Только так можно сделать что-то большое, нужное другим:
…делай, как я!
Это значит — не надо за мной.
У Высоцкого развиты бесконечная способность к пониманию чужих взглядов и феномен песен с «двойным дном».
Читаем Высоцкого — и видим его терпеливый диалог с современниками:
Не знаю я, что лживо, а что свято,—
Я понял это все-таки давно.
Мой путь один, всего один, ребята,—
Мне выбора, по счастью, не дано.
«Мой путь один…». Читаем Высоцкого — и видим ли¬нию этого пути. И вместе с ним то скользим по планете, которую окутал вечный гололед, то оказываемся втиснутыми в символическую подводную лодку, из которой несется наш общий крик: «Спасите наши души». А вот не менее символичный аэропорт, из которого, как назло, можно вылететь только туда, куда нам не надо. Вот вечные скачки, и опять от нас требуется только победа — сможем ли хоть теперь освободиться, сбросить с себя самодовольного наездника?
Читаем Высоцкого — и вместе с ним проходим который раз «по канату, натянутому, как нерв». И где здесь граница между поэзией и прозой, между его книгой и нашей жизнью?