Брюсов – новеллист. В читательском сознании Валерий Брюсов — прежде всего поэт. Слава Брюсова-стихотворца способствовала тому, что другие области литературной деятельности, которым он уделил немало внимания, ос­тались в тени отступили на задний план перед масштабностью его по­этического самовыражения.

Однако наряду с Брюсовым-поэтом существуют и Брюсов-критик, и Брюсов-литературовед, и Брюсов-драматург, и, наконец, Брюсов — автор романов, повестей и рассказов. Замыслы его как беллетриста поражают широтой и многообразием не меньше, чем его поэтические сочинения.

Его прозаические произведения воспринимались, в первую очередь, как «проза поэта». И Брюсов пытался победить объективность, «врага сти­хотворца на путях прозы», путем компромисса — он сочинял рассказы то в виде дневника, то в виде ряда писем или документов, чтобы вернуть себе привычную для стихотворца потребность говорить от первого лица.

«Я не могу писать так, как писал Тургенев, Мопассан, Толстой. Я считаю нашу форму романа рядом условностей, рядом разнообраз­ных трафаретов. Мне смешно водить за ниточки своих марионеток, заставлять их делать различные движения, чтобы только читатели вывели из этого: а значит у него (у героя) вот какой характер», — так писал сам Брюсов. Не обнаружив в русской литературе достаточно устойчивой традиции «рассказа положений», Брюсов устремил свой взгляд на запад. Пожалуй, он первым из русских прозаиков новейше­го времени стал сознательно опираться прежде всего на опыт евро­пейской новеллистики.

Один из его ранних рассказов «Под Старым мостом», действие ко­торого разворачивается в неназванной, условной западноевропейской стране в пору средневековья, является образцом имитации такого пове­ствования. Вместо привычной и щедро выписанной бытовой повседнев­ности — удаленная эпоха и экзотическая для русского читателя страна; вместо обычных житейских коллизий — мелодраматическая история любви опального аристократа и нищей девушки; наконец, вместо под­робных психологических мотивировок, анализа внутренней жизни геро­ев — лаконично прослеженная событийная канва со скупыми авторски­ми пояснениями того или иного сюжетного поворота.

Установка на стилизацию, на воспроизведение «чужого слова» в той или иной степени проявилась во всех рассказах сборника «Зем­ная ось» и прямо обозначена в заголовках. Как правило, это брюсов- ское «чужое слово» подразумевало литературные источники, иногда довольно многообразные. Например, рассказ «В подземной тюрьме» ориентирован не только на итальянскую новеллу Возрождения, но и на преломление этого стиля во французской литературе XIX в. — на хорошо известные писателю хроники Стендаля, представлявшие со­бой обработку подлинных старинных итальянских документальных источников, и на новеллы А. Франса, образцы стилизаций различных средневековых жанров.

В сфере пристального внимания Брюсова была также область науч­ной фантастики. Во многих своих стихотворениях он восславил благие перспективы научно-технического прогресса. Однако он видел и нега­тивные последствия технического перевооружения общества. Одним из первых он осознал возможность драматического столкновения челове­ка с созданными им продуктами технологической цивилизации, отразив свое предвидение в незавершенных рассказах «Восстание машин» и «Мятеж машин».

В своих фантастических произведениях Брюсов касался также темы революции. В рассказе «Последние мученики», изображающем «взрыв революции* в фантастической стране далекого будущего, прорицания вложены в уста первосвященника Феодосия, главы элитарного культур­но-религиозного союза, объединяющего «художников и мудрецов».

В 1910-е гг. Брюсов оставался верным своим излюбленным темам, раскрытым в его сугубо «символических» новеллах. Мария из «Реи Силь­вии», подобно прежним брюсовскиим персонажам, погружается в мир вымысла как в самую реальную реальность, а действительность воспри­нимает как сон. Тема зеркала возникает в рассказе «За себя или за дру­гую?», героиня которого одновременно тождественна и нетождествен­на когда-то оставленной героем любовнице; герой, бьющийся над воп­росом, есть ли связь между новым «отражением» и прежним “оригиналом”, опять же подходит к некой критической границе, когда «вымысел и действительность для него сливались, смешивались».

Некоторые прежние темы приобретали у него новую трактовку. Столь много внимания уделивший возвеличиванию самозабвенной и раскованной страсти, торжествующей над житейскими условиями и моральными постулатами, в рассказе «Пустоцвет» Брюсов отобразил оборотную сторону этой раскованности. Героиня обнажает свое тело, имитирует страсть, заботясь более всего о «нетривиальности» ее выра­жения, но все это выявляет лишь духовное бесплодие, ведущее к гибе­ли личности. Брюсов выносит решительный приговор «декадентскому» мировосприятию, жертвой которого она явилась.

Трудно судить, в каком направлении развивалась бы творческая судьба Брюсова-прозаика после Октябрьской революции. Он был погру­жен в другие области творческой деятельности, а также в преподаватель­скую работу, посвятив себя делу создания новой, социалистической культуры, и не мог уже уделять внимания повествовательному искусст­ву. Почти вся художественная проза поэта приходится на дореволюци­онный этап, запечатлев его эволюцию в направлении историзма и соци­альной обусловленности изображаемого. Отличаясь своеобразием и под­линным мастерством, «малая» проза несет на себе отпечаток важнейших черт творческой личности Брюсова, во многом восполняя и обогащая художественный мир его поэтических образов.